Читать онлайн «Иван Грозный и Стефан Баторий: схватка за Ливонию». Страница 38

Столкновение между сторонами произошло уже на первом заседании по поводу посольских полномочий. Московские послы имели обыкновенную верительную грамоту, свидетельствовавшую только о том, что они посланы на съезд для заключения мира и что имеют право говорить и вершить дела от имени царя[137]. Послы Батория сочли это недостаточным; у них появилось опасение, что, когда дело дойдет до решительного момента, московские послы сошлются на недостаточность своих полномочий и обратятся за новой инструкцией к своему государю, а тот поставит новые условия, — одним словом, произойдет то, что случилось на переговорах в Вильне. Поэтому, сославшись на свою верительную грамоту, дававшую полные полномочия, они потребовали, чтобы и московские послы представили такую грамоту. Полагая, что такая грамоту у московитов есть, но они ее скрывают, Поссевино припомнил им письмо, в котором Иван объявлял ему, что отправляет послов с совершенными полномочиями. Но князь Елецкий со товарищи стояли на своем — что грамота у них такая, какую издревле московские государи давали обыкновенно своим послам. Спор обострился еще более, когда московские послы стали протестовать против участия в заседании Христофора Варшевицкого, которого королевская грамота не называла в числе послов. Так в бесплодных прениях прошел целый день. В конце концов поляки прервали заседание и уехали к себе на квартиру, заявив, что более не видят смысла вести переговоры, поскольку они лишены твердого основания. Это была, конечно, только угроза. На следующий день они снова явились. Спор был улажен следующим образом. Каждый из московских послов дал присягу, что они получили верительную грамоту, подобную той, что всегда выдавались московскими государями.

Таким образом, совещания возобновились; но обмена верительными грамотами не было; что же до Варшевицкого, то с молчаливого согласия московитов он был оставлен на совещании.

Поссевино предоставил право первого голоса послам Батория как представителям стороны победившей, предлагая им выставить свои условия заключения мирного договора. Князь Збаражский тут же заявил, что уступка русскими всей Ливонии — это условие ведения самих переговоров и что в противоположном случае они, королевские послы, отказываются от дальнейших совещаний. Русские принялись горячо протестовать. Следуя инструкции, данной царем, к уступке той части Ливонии, о которой Иван сообщил Баторию через Поссевино, когда папский легат был в Старице, они прибавили теперь только один город Говью. По этому поводу произошли сильные прения. Та и другая сторона понимала, что противник имеет полномочия сделать большие уступки, и старалась выведать, в чем они именно состоят; послы Батория направляли все усилия к тому, чтобы узнать, смогут ли русские, по своей инструкция, уступить всю Ливонию или нет. Чтобы вызвать их на откровенность, они, по совету Поссевино, первые начали незначительно уступать, заявив, что король соглашается вывести свои войска из московских областей, потом уменьшили сумму за издержки на ведение войны и, наконец, согласились вернуть четыре крепости: Остров, Красногород, Келий и Воронен. Маневр увенчался до некоторой степени успехом.

Московские послы дали понять, что могут сделать большие уступки в Ливонии, но если король согласится возвратить их государю Великие Луки, Неволь, Заволочье, Велиж, Холм и все псковские пригороды. Это заявление вызвало у поляков негодование. Они стали говорить, что приехали не торговать Ливонской землей, а заключить в три дня договор, и опять стали грозить отъездом; впрочем, завершилось все тем, что уехали они не совсем, а только к себе домой, обещав Поссевино продолжить переговоры на следующий день.

Между тем Поссевино остался один с московскими послами и употребил все усилия, чтобы выведать окончательные условия, на которых Иван готов заключить мир. Одним днем это совещание не закончилось; на следующий день утром русские наконец после долгих колебаний признались, что их государь в крайнем случае готов уступить Ливонию, если только ему будут возвращены Великие Луки и другие крепости, взятые Баторием в прошлом году. Сообщив это, они стали, однако, просить Поссевино повести переговоры так, чтобы за их государем осталось несколько крепостей в Ливонии для оправдания титула Ливонского владетеля; они утверждали, что только при этих условиях может состояться мир.

Чтобы поскорее довести дело до конца, Поссевино начал хлопотать об уступке Ивану незначительной части Ливонии и, так как послы Батория полномочий на такую уступку не имели, обратился к Замойскому[138].

Пока Поссевино ждал ответа от польского канцлера, переговоры шли своим чередом. Возник сильный спор по поводу Швеции. Послы Батория предъявили требование, чтобы в мирный договор был включен также шведский король. Вообще‑то между шведами и поляками существовали — из‑за действий шведов в Ливонии — весьма натянутые отношения, но Баторий, по совету Поссевино, стал выдавать себя за союзника шведского короля, чтобы казаться в глазах московского царя еще более опасным противником[139]. У Поссевино был свой расчет: он полагал, что московский государь выберет его посредником при ведении переговоров о мире со Швецией, а это еще более повысит авторитет Рима. Однако папский легат ошибся. Иван вовсе не желал мириться со шведским королем: напротив, мир с Баторием нужен был ему еще и потому, что он хотел развязать себе руки для войны с ним. Поэтому царь и запретил строго своим послам включать в условия мирного договора Швецию. Послы, следуя инструкции, решительно отвергли это требование, сказав, что они посланы договариваться о мире с польским королем, а если шведскому королю желательно мириться с их государем, то он должен послать к нему своих послов. На этом вопрос о мире между Московией и Швецией на переговорах был закрыт.

Польские послы умышленно раздували вопрос о Швеции, чтобы выиграть время, которое нужно было им для консультаций с Замойским. Поссевино, хотя и хлопотал перед ним об уступке хотя бы незначительной части Ливонии Ивану, делал это весьма осторожно и без особой надежды, так как знал, что Баторий и Замойский самым решительным образом были настроены оставить всю Ливонию за Речью Посполитой. Между тем оказалось, что канцлер готов пойти московитам навстречу. Он был слишком обеспокоен тем, что шведы продолжали захват ливонских городов, и счел за меньшее зло сделать небольшие уступки ради заключения мира московитам, дабы лучше подготовиться к неминуемому спору со Швецией. Другим фактором, побудившим гетмана изменить позицию на переговорах, было известие, что в Новгороде собираются московские войска с намерением идти на помощь Пскову.

Замойский отправил в Запольский Ям своего родственника Жолкевского с предложением оставить за Иваном четыре ливонские крепости при двух условиях — если за Речью Посполитой останутся Великие Луки, Заволочье, Невель, Себеж и Велиж и если мир будет заключен тотчас самими московскими послами, без обращением за инструкциями к своему государю.

Это предложение сильно смутило Поссевино, тем более что одновременно он получил от Замойского письмо, в котором канцлер требовал уступить всю Ливонию. Жолкевский не привез никаких бумаг, ограничившись устным сообщением, из‑за чего у легата появилось опасение, что Замойский легко может от своих слов отказаться. К тому же Поссевино было известно, что уступки в Ливонии могут быть сделаны только с согласия сейма. Потому он и предлагал отложить решение этого дела, пока соберется сейм, на который московский государь мог бы прислать послов. Действовать же так, как предлагал Замойский через Жолкевского, показалось дипломату-иезуиту и легкомысленно, и опасно. Канцлер рассчитывал на свое влияние на сейм, но Поссевино опасался, что сейм может и не согласиться с ним. В таком случае он, посредник, навлечет на себя гнев московского царя, уронит авторитет папы, скомпрометирует весь свой орден и повредит делу, ради которого он трудился, — помешает распространению католичества в Московском государстве.

Подозрительная осторожность иезуита оказалась вполне уместной. Послы Батория высказались против предложения Замойского, ибо инструкция, которую они получили от короля, запрещала им делать какие бы то ни было уступки в Ливонии; кроме того, они были того мнения, что подобного рода уступчивость может усилить требовательность противника, и вести переговоры станет еще труднее. Впрочем, разговор о польских уступках в Ливонии пришлось отставить, так как Замойский от своего предложения вскоре отказался и стал слать новые условия: за всю Ливонию он согласился сначала возвратить Ивану только Великие Луки, потом прибавил еще Невель и Заволочье, но в том и другом случае требовал передать Баторию крепость Себеж или, в крайнем случае, ее разрушить. Московские послы, в свою очередь, упорно требовали возвращения, кроме указанных крепостей, еще и Велижа и соглашались сжечь Себеж, только если будет сожжена королем Дрисса. Поссевино попытался склонить их к уступке Велижа, говоря, что, если они боятся гнева своего царя, он готов отдать за них свою голову. Но они заявили, что, если бы каждый из них имел десять голов, царь приказал бы снять все эти головы за такое попустительство.