Читать онлайн «Забытый фашизм: Ионеско, Элиаде, Чоран». Страница 49

В целом ряде эссе 1935—1939 годов, носивших менее выраженный политический характер, Мирча Элиаде неоднократно касался трех названных тем: самобытности, этноса и протоистории. Последняя рассматривалась как боевое оружие, применяемое против «иностранных форм культуры», под которыми в условиях конца 30-х годов следовало понимать европейское влияние и воздействие национальных меньшинств, главным образом евреев и венгров. Несколько образчиков рассуждений на данные темы встречаются в сборнике «Fragmentarium», где содержится подборка статей, ранее опубликованных в «Vremea». Статья «Последнее мгновение» наглядно демонстрирует враждебное отношение Элиаде к историческому позитивизму, соединенному с духом Просвещения в сочетании с уверенностью в закате либеральной европейской цивилизации. Всему этому противопоставляются истоки и раса. Мир модернити находится в завершающей фазе цикла, и что бы ни произошло после «грядущего катаклизма», формы европейской мысли, порожденные Возрождением, промышленными и социальными революциями, будут «бесповоротно похоронены, пройдены», — повторяет Элиаде вслед за Нае Ионеску[456]. Пребыванием в этой фазе цикла (как уже говорилось, в 1935 г. Элиаде упоминал о железном веке), по всей вероятности, можно объяснить многие «странные» проявления нашей эпохи, считает автор и приводит следующие примеры: «зависимость между числом университетских кафедр истории и демографическим спадом во Франции (sic! — Авт.), попытка гитлеровской Германии ликвидировать навязчивую идею истории, создание доисторических мифов, расистские феномены «истоков» и т. п.[457]. Как мы уже видели, Элиаде демонстрировал вполне благожелательное отношение к вышеуказанной попытке: «Историзм мы пережили», — недвусмысленно заявляет он в «Вавилонских алхимии и космологии»[458]. Достоин упоминания интерес ученого к расологии, дисциплине, которая приобрела особую популярность в гитлеровской Германии. Положения этой теории, завоевавшей центральное место в нацистской идеологии, способствовали формированию новой веры — веры в появление высшей расы. Элиаде неоднократно посещал Берлин (в 1934 и 1936 годах); ему было известно, что созданное Гитлером расовое государство проводило политику евгенического контроля воспроизводства населения, нацеленную на изгнание из «народного сообщества» тех, кто считался вырожденцами и представителями низшей расы[459]. Отсюда вытекала необходимость точного установления чистоты расы. Как определить, что считать этнически корректным, а что — результатом скрещивания пород?

Элиаде — историк и активный сторонник самобытности — находит все это совершенно правильным. Расология даже весьма его привлекает. «Цель исследования рас, как и литературной критики, разложить на элементы, очертить контуры, выйти из этнического «хаоса», — замечает он совершенно спокойным тоном[460]. И удивляется, что среди румынских интеллектуалов не находится таких, которые интересовались бы «расовой проблемой». Элиаде продолжает свою интересную аналогию: «как критик группирует произведения по типам, семьям, так и расология расчленяет конгломераты в рамках одного сообщества и пытается уточнить их лицо, исторические оси, порождающие их силы»[461]. Изучение рас, заключает Элиаде, следовало бы сделать обязательной дисциплиной. Во всяком случае, оно вполне вписалось бы в тот великий поворот к конкретному от столь присущей «масонскому» менталитету склонности к абстракции, на необходимости которого Элиаде настаивал с 1933 г. Этот поворот, ставший одним из ключевых пунктов еще «Духовного пути» (1927), в полной мере характеризовал его послевоенное творчество.

Таким образом, в области расологии мнение ученого полностью совпадало с концепциями нацистской антропологии. Следует, однако, подчеркнуть, что его исследования несколько отставали от научных взглядов, сложившихся к тому времени в области общественных наук. Его увлечение расологией возникло и развилось как раз в то время, когда большинство специалистов (прежде всего американских, во главе с Францем Боусом, автором написанной еще в 1911 г. работы «Сознание первобытного человека») выступили против предлагаемых расологией идей. Во второй половине 30-х годов, в тот момент, когда Элиаде выступал активным приверженцем расологии, доминирующую роль в науке стала играть концепция среды[462]. Она придавала решающее значение в процессе формирования сознания воздействию внешней среды, отвергая влияние расовых и этнических факторов.

Антисемитизм и ксенофобия представляли постоянный элемент научного дискурса и политической мысли Элиаде в течение всех 30-х годов. Поэтому все попытки защитников Элиаде доказать, что в его работах не найти и следа антисемитизма, представляются совершенно несостоятельными. По его мнению инородцы, особенно евреи, — элемент, чужеродный нации; они разрушительно воздействуют на ее культурную и этническую идентичность. С 1934 г. Элиаде высказывался в поддержку введения процентной нормы (numerus clausus) и в течение всего последующего десятилетия настаивал на том, что преобладание «еврейского элемента» представляет опасность для румынского государства. Он это писал черным по белому много раз. Отрицать это — абсурдно.

Охваченный психозом окружения страны извне и предполагаемых поползновений внутреннего врага — национальных меньшинств — к захвату власти, ученый яростно критиковал «слепых пилотов» — румынское руководство за неспособность противостоять опасности. Например, в 1937 г. он писал: «Мы совершенно безучастно наблюдали, как еврейский элемент укрепляется в трансильванских городах». С Первой мировой войны «евреи оккупировали деревни Марамуреша и Буковины, сейчас они преобладают во всех городах Бессарабии»[463]. Все эти заявления были чистой фантасмагорией. Следя за распространением евреев в Румынии, Элиаде восхищался их «гениальностью» и представлял проблему взаимоотношений румынского этнического большинства и еврейского меньшинства как противостояние двух сил, одинаково нацеленных на взаимное уничтожение и сражающихся на равных. Такой подход позволял выдвинуть постулат самозащиты подвергшегося агрессии народа. Разумеется, он имел в виду румын: «Лично я не сержусь, когда слышу вопли евреев: антисемитизм, фашизм, гитлеризм!.. Абсурдно было бы предположить, что, отведав меда власти и заполучив столько командных постов, они согласятся стать всего лишь меньшинством с некоторыми правами и с большим объемом обязанностей. Евреи яростно бьются за сохранение своих позиций в ожидании будущего наступления — и в этом отношении можно вполне понять их борьбу, восхититься их жизнестойкостью, их упорством, их гениальностью»[464]. Смысл его слов совершенно очевиден: между двумя названными этническими группами идет бой не на жизнь, а на смерть; румыны должны противопоставить еврейским жизнестойкости и упорству должный ответ, по силе равный еврейской агрессии. В общем, вслед за Чораном и другими националистами Элиаде упрекает евреев, с одной стороны, в том, что они не румыны, с другой стороны, весьма противоречиво — в предательстве Румынии.

Даже если бы в нашем распоряжении не было ни одной работы Элиаде, подтверждающей антиеврейскую направленность деятельности — что не соответствует действительности, — факт очевидного антисемитизма историка религий можно было бы констатировать иным способом. Железная гвардия представляла собой откровенно расисткую организацию, которая, как уже говорилось, считала своей главной задачей полное вытеснение евреев из румынской нации и вообще настаивала на «согласованных действиях всех европейских наций» для того, что Кодряну называл «окончательным решением еврейского вопроса»[465]. Элиаде, будучи активным сторонником Железной гвардии, не мог иметь с ней коренных разногласий по данному вопросу. Не мог бы он и годами сотрудничать с «Vremea», не говоря уже о легионерском печатном органе «Buna Vestire». Отрицания вроде: «Элиаде никогда не был антисемитом!»[466] не только являются историческим заблуждением; они непродуктивны, поскольку никак не способствуют дальнейшему продвижению в направлении изучения и расследования «дела Элиаде».

На самом деле вопрос требуется сформулировать следующим образом: в какой мере наличие в Румынии национальных меньшинств совместимо для Элиаде, с одной стороны, с национальной, христианской и легионерской революцией, за которую он столь страстно выступает; с другой стороны — с задачами науки, в частности его собственной научной дисциплины, истории религий. Как он писал в «Вавилонских алхимии и космологии», эти задачи состояли в том, чтобы организовать сопротивление этнических элементов иностранным формам культуры, как унификаторским и пришедшим извне. Напомним, идеалом политического режима для Элиаде выступал румынизм. Это не фашизм и не шовинизм, уточнял он в марте 1934 г. Под румынизмом следует понимать «требование государства органичного, унитарного, этнического и справедливого»[467]. Аналогичное описание идеального политического режима обнаруживается десятилетие спустя в его работе 1942 г., посвященной португальскому диктатору Антониу ди Оливейра Салазару. Элиаде восхищался им: ведь Салазару удалось «совершить чудо создания тоталитарного и христианского государства»[468]. Итак, государство должно быть органичным, универсальным, этническим и справедливым. Первые три прилагательных не требуют особых пояснений; зато четвертое достаточно двусмысленно. Какой смысл вкладывал Элиаде в понятие справедливости? Он разъяснял его в статье, написанной в марте 1934 г. В ней он восставал против обвинений в антисемитизме (с его точки зрения, демагогических), адресованных тем, кто, как и он, негодовал по поводу засилья «иностранцев» в политике и экономике. «Я просто возмущен тем, что среди членов совета города Сигетул-Марматиеи (Трансильвания) насчитывается 26 чужаков против всего 7 румын. Не то чтобы я был антисемитом или шовинистом (сказал — и все ясно стало! — Авт.), но некоторое, хоть и слабое, чувство социальной справедливости все еще живо в моем сердце»[469]. Подчеркнем: под «чужаками» Элиаде подразумевает людей, которые, будучи полноправными румынскими гражданами, не являются румынами по своему этническому происхождению. Таким образом, он вкладывает в понятие «справедливость» следующий смысл: или представители национальных меньшинств (евреи и венгры) добровольно покинут ответственные посты по причине своего этнического происхождения, или государство должно вмешаться и сократить численность их представителей на подобных постах путем применения институциональных средств.