Читать онлайн «Первая Мировая война». Страница 158

25 апреля немцы взяли высоту Кеммель, 29 апреля — высоту Шерпенберг, но это был уже предел. Вот запись официальной германской истории за этот же день: "Наступление не дошло до критически важных высот Кассель и Мон-де-Кат, только обладание которыми заставило бы англичан эвакуироваться из выступа Ипр и позиций на Изере. Крупное стратегическое продвижение оказалось невозможным, и порты пролива недостижимыми. Второе великое наступление не дало желаемых результатов"{929}.

21 апреля в бою погиб лучший ас Германии фон Рихтгофен, одержавший до этого восемьдесят воздушных побед.

В марте-апреле 1918 года немцы в своих страшных наступательных порывах потеряли до полумиллиона солдат. Таких потерь Германия позволить себе безнаказанно уже не могла. Поворачиваясь с севера снова на юг, Людендорф обратился к французам. Он спешил, и ничто, кроме Парижа, уже не казалось ему достойной целью. С полученного в марте плацдарма он начал бить страшным германским молотом по укреплениям, ведущим к французской столице. Подвезенная из глубины Германии "Большая Берта" начала обстреливать Париж, сея панику.

Но ощущение германского всемогущества уже не реяло в воздухе, оно постепенно начало увядать. Как пишет лорд Биркенхед: "После двухнедельной битвы фронт все еще стоял, и последний порыв Людендорфа увял. Амьен был спасен; равно как и Париж; спасены были порты Ла-Манша, спасена была Франция, спасена была Англия"{930}.

В порты Франции начали прибывать по 120 тысяч американских солдат ежемесячно. И хотя немцы, напрягаясь из последних сил, перевели еще восемь дивизий с востока на запад, общее соотношение сил стало необратимо меняться в пользу западных союзников. Британская медсестра внезапно увидела колонну солдат. "Необычная раскованность, вид смелой энергии заставляли смотреть на них с интересом. Они выглядели выше обычных людей; их высокие статные фигуры являли собой заметный контраст с обычными солдатами... Ритм, такое достоинство, такое безмятежное выражение самоуважения. Это были американцы"{931}.

Тяжела была доля России, с каждым днем историческое пространство России уменьшалось. Это был, возможно, самый тяжелый период в русской истории. В Брест-Литовске Россия лишилась Польши, балтийских провинций, Финляндии. 28 января 1918 г. Украинская Рада объявила о своей независимости. В апреле и мае декларации независимости последовали от Грузии, Азербайджана и Армении. Все эти территории так или иначе находились под опекой Германии. Канцлер Гертлинг утверждал, что Германия реализует на Востоке принцип самоопределения наций, что Германия "установила хорошие отношения с этими народами (живущими на западе и юге России. — А. У.) и с остальной Россией", настаивая на оборонительном характере германских операций в России, которые якобы следуют за "призывами о помощи", звучащими на Украине, в Ливонии и Эстонии, что якобы делало германское военное вмешательство "морально неизбежным".

В последующие месяцы 1918 г. под вопрос было поставлено само историческое бытие России. На месте величайшей державы мира лежало лоскутное одеяло государств, краев и автономий, теряющих связи между собой. Центральная власть распространялась, по существу, лишь на две столицы. Уже треть европейской части страны оккупировали немцы — Прибалтика, Белоруссия, Украина. На Волге правил комитет Учредительного собрания, в Средней Азии панисламский союз, на Северном Кавказе — атаман Каледин, в Сибири региональные правительства. Великая страна пала ниц. Падение не могло быть более грубым, унизительным, мучительным. Великий внутренний раздор принес и величайшее насилие. Сто семьдесят миллионов жителей России вступили в полосу гражданской войны, включающей в себя все зверства, до которых способен пасть человек.

Россия уже не смотрела на Европу. Та сама пришла к ней серыми дивизиями кайзера, дымными крейсерами Антанты. Запад самостоятельно решал проблему своего противоборства с Германией, а Россия превращалась в объект этого противоборства. Впервые со времен Золотой Орды Россия перестала участвовать в международных делах. Страна погрузилась во мрак. Да, были беды и прежде. Поляки владели Москвой, и Наполеон владел древней столицей. Но впервые со смутного времени внешнее поражение наложилось на неукротимый внутренний хаос, и впервые за пятьсот лет у русского государства не было союзников. Окружающие страны вожделенно смотрели на русское наследство.

Социалисты смотрели на происходящее в другой плоскости. В марте 1918 г. В. И. Ленин назвал государство, главой правительства которого он являлся, лишь передовым отрядом мирового революционного пролетариата, существующим сепаратно "лишь ограниченный, возможно, очень короткий период... Нашим спасением от возникших трудностей является революция во всей Европе".

Однако случилось так, что западные коммунистические партии стали не авангардом, а арьергардом мирового коммунизма. Теоретически большевики не беспокоились о границах государства как "временного наследия прошлого". Член французской военной миссии Антонелли разъяснял Западу, что для большевиков "неважно, например, отдана Литва Германии или нет. Что действительно важно, так это будет ли литовский пролетариат участвовать в борьбе против литовского капитализма"{932}.

Ленин твердо стоял на этой точке зрения. Как сказал он в письме американским рабочим от 20 августа 1918 г., "тот не социалист, кто не пожертвует своим отечеством ради триумфа социальной революции".

Прозападные по своей учености, большевики оказались самыми большими изоляционистами, обусловив связи с Центральной и Западной Европой немыслимым — победой там братской социал-демократии. Поскольку политические миражи рано или поздно рассеиваются, фантом мирового восстания стал уходить за горизонт, а на первый план неизбежно вышла главная функция каждого организма — забота о самосохранении. Постепенно порыв разжигателей мировой революции отодвигается на второй план конкретными задачами выживания. Вперед с неизбежностью жизненного потока стала выходить та российская "самобытность", о которой не мечтали даже славянофилы.

Россия действительно обернулась на Запад, словами А. Блока, "своею азиатской рожей". Западная модель развития была отвергнута установлением небывалой формы правления, связи с Западом надолго были "опорочены" публикаций секретных договоров, отказом платить заграничные долги, созданием революционного Третьего Интернационала.

Психологически это был отрыв от петровской парадигмы. Можно согласиться с Т. фон Лауэ, что "большевистская революция представляла собой, по крайней мере частично, прорыв в глубинных амбициях русского "эго". Не согласные с простым отрывом от старой зависимости, большевики сразу же универсализировали свой успех, объявив себя авангардом социалистической мировой революции. Настаивая на прогрессе, осуществленном с созданием советских политических институтов, они пока еще признавали отсталость России. Но со временем осторожность была отброшена и утверждение своего превосходства становилось все более настойчивым, пока при Сталине Советский Союз не был провозглашен высшей моделью общества"{933}.

Петровская прозападная ориентация царского образца уступила место жесткому антизападному курсу. Старое противоречие послепетровского периода русской истории между внешней политикой (прозападной прежде) и внутренней (периодически менее дружественной Западу) практически исчезло.

Мнение о свободе рук у большевиков едва ли справедливо. Уже на самой ранней стадии они ощутили, что при всем желании расстаться с царистским прошлым Россия живет в исторических обстоятельствах, складывавшихся столетиями, что вокруг революционного Петрограда не политический вакуум, а подверженная колоссальной инерции совокупность обстоятельств. Европоцентризм не мог уйти как чуждый дым на русском пепелище. Система образования, содержимое библиотек — да само российское мировосприятие не позволяло сделать обрыв животворных связей мгновенным. Да и следовало ли их так целеустремленно обрывать? Не помощь братьям по классу, а собственное выживание объективно стало главным пунктом повестки дня Советской России уже в 1918 г. Ленину и его соратникам пришлось столкнуться прежде всего с проблемой национального выживания, имевшей лишь косвенное отношение к марксистской догме.

Исторический опыт России, ее многовековая направленность развития не могли быть изменены никаким декретом. Стало ясно, что никакая нация, даже в революционной фазе своего развития, не может осуществить полный обрыв связей с прошлым, проигнорировать мудрость всех государственных деятелей прошлого. Главная задача оставалась прежней: выйти из круга отсталости, войти в круг мировых лидеров. Хотя цели новых вождей России были универсальными, они сразу же оказались в положении, когда обстоятельства продиктовали им необходимость безотлагательных действий в национальных рамках. Даже с точки зрения мировой революции следовало сохранить плацдарм этой революции. И уже в Брест-Литовске им приходилось решать задачи не только интернациональные, но и сугубо национальные.