Читать онлайн «Еврейские хроники XVII столетия. Эпоха «хмельничины»». Страница 46

Мы очень недостаточно знаем социальную структуру польско-украинского еврейства рассматриваемого периода. Официальные акты и раввинские респонсы (наши основные источники) отразили весьма полно жизнь и быт верхов еврейского общества: духовенства, купцов и, главное, арендаторов. О мелких торговцах и ремесленниках у нас уже совсем мало сведений, и мы почти ничего не знаем о жизни низов еврейского общества, о тех деклассированных элементах, которые не нашли себе места в иерархически построенном еврейском социальном организме: они почти не имели дел с польскими канцеляриями и весьма редко появлялись перед раввинским судом.

В эту пору расцвета кагальной организации цепкая паутина привилегий (хазак), произвол верхов общины и строгий иерархический строй общества сильно осложнял и затруднял борьбу за существование и свободный выбор экономической деятельности для отдельных членов общины, не нашедших для себя общепризнанного места на социальной лестнице. А вне еврейского мира перед ними стояло густым частоколом суровое антиеврейское законодательство, обширнейшая коллекция мелких и крупных ограничений, жестокая конкуренция с нееврейскими торговыми и ремесленными организациями. Внутри еврейских обществ, за густою завесою формул о братстве, солидарности интересов и т. д. происходят все время глухие, в значительной части закрытые от наших взглядов столкновения разных социальных группировок. Суровая конкуренция выталкивает многих за узкие пределы традиционного еврейского социального быта. Они не находят себе применения в ограниченной среде обычных еврейских промыслов и дел. Еврейское население польско-украинских земель находится в значительно более тесном контакте с иноверными соседями, чем это принято было думать. Отдельные элементы еврейского населения, особенно в выдвинутых в глубину Украины сельских поселениях, подвергаются значительному ассимилированию, причем не только внешнему. Вытолкнутые в результате экономической борьбы за пределы еврейского общества, они часто втягиваются в нееврейский социальный быт; находят себе применение в совсем не «еврейских делах». Для многих такой путь к необычной в еврейской среде или недозволяемой антиеврейским законодательством деятельности лежит через крещение, другие же, порвав связи с кагальным обществом, сохраняют все еще свои внешние связи с еврейством.

Среди еврейского населения польско-украинских земель XVI–XVII вв. мы встречаем, напр., представителей такой профессии, как военной.

Респонсы р. Иоеля Сиркеса (1561–1640) сохранили рассказ об одном польском еврее Менделе Хаите, который умер в лагере Валленштейна, где и был похоронен.

«У него была кличка Хаим Цимбалист, — свидетельствует респонс, — потому что он играл на инструменте, называемом цимбалы: потом он крестился и стал служить в армии Валленштейна»[13].

Очевидно к армии Валленштейна имел отношение и другой польский еврей Самуил сын Самсона из Брод, получивший после крещения имя Фердинанда Драдецкого, который явился к венскому раввину, желая дать развод своей жене, оставшейся в Бродах, так как он отправляется в далекий поход[14].

Сохранился еще ряд свидетельств о евреях польско-украинских выходцах, солдатах-наемниках, сражавшихся далеко от своей родины[15].

Но значительно больший интерес для нас, в связи с нашей темой, имеют известия, свидетельствующие о том, что отдельные евреи из польско-украинских земель подвизались на военном поприще и у себя на родине. Вот рассказ о некоем Мадруссе, называвшемся после крещения Александром, служившем в войсках у Потоцкого. Он был в конце концов повешен по обвинению в краже лошади[16].

В этой же связи нужно напомнить неоднократно цитировавшееся показание из респонсов р. Иоела Сиркеса об еврее — рыцаре Берахе, сыне мученика Аарона из Тышовец, погибшего в рядах казаков во время Московского похода 1611 г. Его гибель оплакивалась его товарищами по оружию. «И многие казаки говорили: О, боже, как жалко, что рыцарь еврей Бераха так печально погибнул: он был разрублен и расколот бердышами… По прошествии нескольких недель многие казаки из войска Наливайки рассказывали также о геройстве Берахи и условиях его смерти». Но всего интереснее то, что Бераха был в том войске не единственным евреем. Респонс так и начинается: «Нас было одиннадцать хозяев, служивших в войске»[17].

Из этого интересного факта нельзя делать, конечно, таких широких выводов, как это попытался сделать в свое время А. Гаркави, преследуя в данном случае явно публицистическо- апологетические цели[18].

Евреи-воины, принимавшие участие в казачьих военных предприятиях (надо напомнить, что в польском походе на Москву принимали участие как украинские, так и запорожские казаки); евреи-маркитанты, сопровождавшие польско-казачьи армии в ее походах, евреи-купцы, отправляющиеся в далекие и опасные странствования, — все эти факты помогут объяснить, из какой социальной среды мог появиться наш «еврей Моисей». Для нас все эти разрозненные факты свидетельствуют о значительно более пестром социальном составе польско-украинского еврейства той поры, чем это принято было думать.

Начало XVIII в. было в истории запорожского казачества годами чрезвычайных и бурных событий. В 1709 г. совершается давно назревшая «измена»: запорожцы порывают с московской ориентацией и вместе с Мазепой переходят на сторону Карла XII. В наказание за измену русские войска берут штурмом Сечь, разоряют ее, предают казни взятых в плен запорожцев. Ушедшие казаки основывают Сечь в Каменке (1710), однако, им не удается здесь закрепиться, и эта Сечь очень скоро разоряется русскими войсками. Запорожцы в ответ «углубляют» еще более свою измену; они идут «під турка» — передаются под власть Крымского хана (турецкого вассала), поселяются и основывают Сечь в Алешках (1711). Петр приказывает совершенно прекратить запорожцам доступ в пределы России, на их старые места поселения и хозяйствования; запорожцы, пойманные за турецко-русской пограничной чертой, должны быть казнены.

Отрезанные от своих насиженных земель, от привычных районов хозяйственной деятельности, попавшие в новую политическую и бытовую обстановку, испытывая и некоторые притеснения со стороны татарской администрации, казаки не долго уживаются «під турком». Использовав первую удобную внешне-политическую ситуацию, когда они оказываются весьма нужны России (войны за польский престол 1734–1736 гг.), они добиваются амнистии, бросают татарские земли и возвращаются в старый район поселения, где и основывают в 1734 г. так наз. «Новую сечь» на р. Подпольной.

Кратковременная история Алешкинской сечи принадлежит к наиболее темным страницам истории Запорожья и не может быть до сих пор восстановлена в ее самых существенных подробностях; но для нас этот период представляет большой интерес. Здесь, в Алешкинской сечи казаки попадают в новые и непривычные экономические условия. Здесь они несомненно входят в связь с еврейско-крымским купечеством, игравшим, как известно, весьма заметную роль в торговой жизни Крыма. Для этого периода у нас уже есть точное свидетельство о наличии еврейских торговцев в самой Сечи.

Князь Мышецкий, саперный офицер русской службы, посетивший Новую сечь в самые первые годы ее основания (1736 г.), рассказывая о жизни сечевиков под татарским владычеством, сообщает между прочим: «оному же войску от татар и турок запрещено было, чтоб в Крыму и в Очакове ничем не торговать, и они не торговали; токмо позволено им было всякой товар в тех местах покупать, и до Сечи отвозить, а крымцы, очаковцы, греки и жиды у них в Сечи торговали всякими товарами мелочными»[19].

Но надо думать, мелочной торговлей не ограничивались экономические отношения крымско-еврейских купцов с запорожцами. В этот период, очевидно, создались довольно прочные торговые связи между казаками и крымскими евреями- купцами, ведущими крупные внешние торговые операции. Эти связи получили свое развитие в следующее десятилетие, когда Новая сечь стала важнейшим транзитным пунктом на путях крымской торговли с восточной Европой; торговли, в которой еврейское купечество Крыма занимало с давних времен видное место[20].

Новая сечь (1734–1773), эта последняя глава истории Запорожья, может быть лучше всех остальных освещена подлинными документами. Перелистывая и просматривая множество опубликованных и неопубликованных актов и документов, мы не находим и намека на пресловутое запорожское социальное и экономическое равенство, на какой-то своеобразный чуть ли не коммунизм, — а видим общество, достаточно сильно социально дифференцированное, с явными признаками столкновений интересов классов и с подлинной классовой борьбой. Военная деятельность занимает в этот период в жизни Запорожья скромнейшее место, по существу, она сводится к участию далеко не всех сил запорожцев, в качестве вспомогательных второстепенных войск, в русско-турецких войнах. Запорожье в ту пору имеет вид какой-то своеобразной военной фактории, транзитно-перевального пункта на важнейших торговых путях, ревностно охраняющего свои торговые привилегии и выгоды. Значительный рост населения на так наз. «Запорожских вольностях» и экономическое развитие Сечи, выделение из среды казачества зажиточных и материально сильных элементов превращают, в свою очередь, и самое Запорожье в весьма важный рынок, где может найти сбыт весьма значительный ассортимент товаров и откуда могут вывозиться товарные излишки разворачивающегося запорожского хозяйства.