Читать онлайн «Библия и меч. Англия и Палестина от бронзового века до Бальфура». Страница 56

Подобно Шефтсбери и его последователям, Элиот была поглощена идеей, которая сегодня способна вызвать лишь ироническую улыбку: что новое государство станет миротворческим фактором на Ближнем Востоке, или, говоря словами Мордехая в романе, «нейтральной почвой распрей Востока, какой выступает Бельгия для Запада». На самом деле, следует учитывать, пусть и непризнанный, долг Элиот перед Шефстбери. В молодости она была пылкой евангелисткой, и от ее внимания едва ли могло ускользнуть любимое детище евангелических лидеров. Однако непосредственно на роман ее вдохновил ее муж Джордж Льюис, который, живя в Париже, тесно сдружился с Мозесом Гессом11.

В отличие от Ребекки Вальтера Скотта, Даниэль Деронда явно не дотягивает до героического персонажа. Это ходульный персонаж, слишком благородный и добрый для повседневной жизни. Читателей Джордж Элиот много больше интересовали матримониальные приключения роскошной Гвендолин, которую Деронда в конечном итоге отверг ради Святой земли. В целом книга не произвела большого впечатление на критиков. Сэр Лесли Стивен, например, считал цель Деронды по возвращению национальности своему народу «химерической», а выбор темы показался ему свидетельством «ущербного чувства юмора» автора12. Пусть роман и не относится к вершинам мировой литературы, он, несомненно, оказал огромное влияние на еврейское национальное движение. Люсьен Вольф, вероятно, переоценивает его воздействие, когда говорит, что роман придал движению «сильнейший стимул, какой он только испытывал со времен появления Саббатей Цеви»[80]. Тем не менее американская поэтесса Эмма Лазарус, когда начала выступать за дело еврейского национализма в 1883 г., называла его «идеей, сформулированной Джордж Элиот», точно она изначально ей принадлежала.

Хотя Деронда и чахоточный Мордехай остаются фигурами скорее пародийными, Джордж Элиот писала совершенно серьезно. Она развивала идеи, которые сыграют свою роль в умонастроениях Бальфура[81], заронят в нем мысль о необходимости отплатить моральный долг перед евреями. В письме Харриет Бичер-Стоу Элиот писала, что на каждом шагу сталкивается с образованными людьми, которые «даже не знают, что Иисус был евреем» или которые считают, что он говорил по-гречески13. «Любой целый христианин на три четверти еврей», — говорит она в своем романе. С ее слов выходит, что средний англичанин не признает за собой долга перед иудаизмом, который считается «своего рода чудаковатой окаменелостью… чего-то (неважно чего), что должно было бы быть совершенно иным». Она намеренно выбрала тему «Даниэля Деронды», чтобы попытаться поднять евреев над англичанами, и в более поздней статье «Хеп! Хеп» нашего времени» указывает на тот существенный факт, что только национальное самосознание способно решить проблему разобщенности. «Миру нужен новый Ездра, новые Маккавеи, которые будут знать, как с пользой употребить все благоприятные условия, как взять верх над безразличием своих собратьев и презрением своих врагов, и решительно возьмутся вновь сделать свой народ равным среди прочих наций».

В 1862 г. принц Уэльский, будущий король Эдуард VII, посетил Святую землю, это был первый наследник английского престола, ступивший на землю Палестины со времен крестового похода Эдуарда I в 1270 г.1. Он приехал в тот самый год, когда Мозес Гесс объявил, что «пробил час» для возрождения еврейской нации. Разумеется, два эти события никак не связаны между собой, но они свидетельствуют о тенденции к сближению изгнанников и державы-посредницы. Визит Эдуарда, который включал также посещение мечети в Хевроне, где мусульмане присвоили себе могилы патриархов как собственную святыню, сломал барьер, воспрещавший христианам вступать в местные святилища, и, «можно сказать, открыл всю Сирию для христианской науки». Это слова из проспекта, изданного Фондом исследования Палестины, основанным через три года после визита принца, который открыл Святую землю как для современной археологии, так и для современных картографии и топографии.

Нет ничего более типично английского, чем дуализм работы Фонда исследования Палестины: съемки местности и археологические раскопки велись в рамках библейских исследований, но проводили их армейские офицеры, назначенные военным министерством. Поговаривали, что полковник Кондер, самый выдающийся из этих «полевых агентов» Фонда, внес вклад в свод знаний о Библии больший, чем кто-либо с тех пор, как Тиндейл перевел ее на английский язык2. А тем временем его карты публиковало Военное картографическое управление, — этими картами потом пользовался генерал Алленби, победитель при Иерусалиме в 1918 г. Здесь Библия и меч неустанно трудились рука об руку. И действительно, полковник Кондер может служить своего рода олицетворением британца в Палестине, неоднозначной фигуры, в которой ностальгия по всему библейскому уживалась с имперской напористостью. На ум приходит дважды проявленный негатив: можно различить, но не разделить два контура.

Неизбежно, что за годы поисков и раскопок сотрудники Фонда, открывая постепенно истинный облик высокой цивилизации в прошлом Палестины, сами оказались захвачены перспективами будущего страны. Кондер справедливо заключил, что лишь незначительных усилий по возрождению Палестины можно ожидать от местных евреев, которые «все еще закованы в железные цепи талмудического закона, народ… чье почитание этого закона исключает возможность прогресса или улучшений в настоящем»3. Желание что-то изменить и человеческие ресурсы следует искать в Восточной Европе: если тамошние евреи смогли выжить под гнетом царизма, писал он, они смогут выжить и даже будут благоденствовать под властью султана. Его соратник, сэр Чарльз Уоррен, ветеран многих экспедиций Фонда, пошел даже дальше и предложил, чтобы развитием Палестины занялась Ост-Индская компания, «объявив своей целью постепенно завозить сюда евреев, которые со временем населят страну и станут управлять ею». Свои идеи он изложил в книге, увидевшей свет под названием «Земля Обетованная», где в частности утверждал, что при хорошей администрации и росте коммерции население может увеличиться десятикратно и «все равно останется место». Плодородие земли, предсказывал он, «возрастет пропорционально вложенному в землю, пока тут не сможет разместиться пятьдесят миллионов». Книга Уоррена вышла в 1875 г., пока Джордж Элиот писала «Даниэля Деронду», а в Вене группа «Ха-Шахар» призывала к возрождению своей нации.

Но в целом интерес Англии еще оставался библейским, хотя и на совершенно иной лад, чем у Шефтсбери, можно даже сказать, ему противоположный. Над евангелизмом одержал победу «нахальный рационализм», но произошло это под аккомпанемент столь яростных споров, что сама Библия стала камнем преткновения, а Святая земля — полем полемик не меньшим, чем римский форум. Сторонники рационализма, стремившиеся доказать историчность Библии, бросались в Святую землю искать буквальные подтверждения своим теориям. Поскольку они отвергали Библию как откровение и, следовательно, ее непогрешимость, они отвергали и пророчество. Впрочем, эта новая волна отнюдь не смыла предпосылки восстановления Израиля, поскольку, изучая древности, рационалисты обнаружили евреев как народ и как существовавшее некогда государство. Ранним проводником «высшей критики»[82] стала «История евреев» преподобного Генри Харта Милмена (отметим, что речь идет об истории не иудеев или израилитов, или не «древнего народа Божия», а именно евреев), и вой, который поднялся, когда он назвал Авраама шейхом, был колоссальным. Милмен умер деканом собора Святого Павла, знаменитым и уважаемым, но когда его книга увидела свет в 1829 г., она была воспринята почти как национальное оскорбление.

Заново открытая фактическая история евреев, считал Милмен, не священная тема, к которой неприменим научный подход из-за ее связи с божественным откровением, напротив, она «часть мировой истории». Функции, которые отправляли евреи в прогрессе развития и цивилизации человечества «настолько важны, настолько долговечны», что долг христианского историка изучать их историю как единственный надежный способ обрести высшую религиозную истину. Древние иудеи были людьми из плоти и крови, говорили человеческими голосами, слышали человеческими ушами, и, коротко говоря (так читателя разом подводили к знаменитой фразе), «за вычетом его веры и общения с истинным Богом, Авраам был обычным шейхом кочевников». И вдогонку за этим другой удар: расступившиеся воды Красного моря — не большее чудо, чем шторм, налетевший на Ла-Манш и в критический момент разметавший испанскую Армаду.

Кольридж в сходном ключе видит в Иисусе «философа-платоника». Едва вернувшись из Геттингтена, где историческая критика Библии неудержимо шла вперед тяжеловесной поступью германской науки, он объявил истовую веру в непогрешимость Библии «если возможно, еще более нелепой, чем веру в непогрешимость папства». В эссе и застольных беседах он бесконечно агитировал за новый поход к Библии. Церковники забеспокоились, и, когда в 1832 г. первый Билль о реформах знаменовал победу либерализма, очень и очень испугались. Церковные власти сочли либеральный климат не слишком здоровым. А потому в 1834 г. взяло с старт Оксфордское движение, явившееся отчаянной попыткой противостоять натиску рационализма на Библию как откровение за счет выдвигаемой на первый план веры. Кеббл произнес свою знаменитую Ассизскую проповедь4 и в том же 1834 г. вместе с Ньюменом и Пьюзи выпустил первый «Трактат для нынешних времен». Сколько страсти и эрудиции выплеснулись его страницы по таким запутанным проблемам, как авторство Пятикнижия, обоснованность Книги Даниила, нравственной оценки чересчур уж человеческого поведения Давида в худшие его моменты и Иакова — в наиболее убедительные! Ньюмен считал каждого, кто поднимает такие вопросы, еретиком; Кеббл уверждал, что только очень греховный человек может заниматься изысканиями, подрывающими божественность Святого Писания; Пьюзи даже ездил в Германию изучать исторический метод, чтобы лучше с ним бороться, став профессором иудаистики в Оксфорде, читал по девять лекций в неделю, чтобы преподать изучающим теологию студентам максимально полное знание идиом языка Ветхого Завета для лучшего понимания слова Божия5.