Читать онлайн «Сборник Наше отечество - Опыт политической истории (Часть 2)». Страница 11

целей. В каждом отдельном случае всегда происходит своеобразное и специфическое проявление закономерностей.

В Германии государственная диктатура проводилась в рамках компромисса с буржуазией, юнкерством, прочими собственниками и рабочим классом без абсолютизации ее значения, с полным пониманием вынужденности и временности этой меры. Но поскольку в России ее проводили иные политические силы, то там была предпринята попытка использовать ее более масштабно, как инструмент перехода к новому общественному строю.

В рассуждениях о том, что де, некая политическая сила, в данном случае большевики, действовала в русле исторической необходимости, нет большого смысла. Нельзя забывать, что понятия "необходимости" и "свободы" есть категории парные и неразлучные. Та степень свободы, которой обладает каждый субъект истории, и отличает красочный и неповторимый исторический процесс от уныло-однообразного процесса падения камней с Пизанской башни, в созерцании коего, по преданию, находил смысл и удовольствие Галилео Галилей.

Захват большевиками политической власти в октябре 1917 года был результатом потребности общества в радикальных государственных мероприятиях по решению вопросов о войне, снабжения населения продовольствием, урегулирования социально-экономических отношений и т. д. Об этом красноречиво говорят приведенные в книге М. Геллера и А. Некрича записи члена французской военной миссии в России Пьера Паскаля, который записал в свой дневник в сентябре: "Пажеский корпус голосовал за большевиков", в октябре: "Вчера г-н Путилов мне сказал, что он голосовал за большевиков".

Но большевики, помимо общепризнанных и неоднократно провозглашавшихся ими лозунгов о мире, хлебе, свободе и Учредительном собрании, имели и свои особенные цели в соответствии со своей природой как политической партии --захват власти с целью установления "диктатуры пролетариата" и осуществления "социалистической революции". Поэтому вся послеоктябрьская история становления и расцвета военного коммунизма стала историей борьбы "свободы", определяемой внутренней природой и целями господствующей партии, с общественной "необходимостью", историей активных попыток "свободы" пожрать и подчинить себе "необходимость".

Первым, наиболее знаменательным и определяющим

событием в этом пиршестве "свободы" стало пожирание Учредительного собрания. Того самого Собрания, о необходимости созыва которого в свое время большевики говорили не менее долго, чем о необходимости рабочей и крестьянской революции. Кто-то сравнил революцию с чудовищем, пожирающим собственных детей. Большевики в лице "Учредилки" пожирали нелюбимого пасынка.

Для выяснения причин разгона Учредительного собрания трудно отыскать более откровенный и красноречивый источник, чем высказывания самих большевистских лидеров, которые на волне октябрьского успеха не считали нужным скрывать своих истинных намерений. 6 января в проекте декрета о роспуске Учредительного собрания В. И. Ленин писал, "что старый буржуазный парламентаризм пережил себя, что он совершенно несовместим с задачами осуществления социализма, что не общенациональные, а только классовые учреждения (каковы Советы) в состоянии победить сопротивление имущих классов и заложить основы социалистического общества". Л. Д. Троцкий также откровенно отвечал газетчикам, что мы -- правительство не нации, а класса.

Такая постановка дела большевиками снимала вопрос о государственном регулировании как таковом, оставляя лишь путь подавления и принуждения в его самых крайних формах. В терминологии того времени это звучало как установление "диктатуры пролетариата" и гражданская война "против эксплуататоров". 11 января на III съезде Советов Ленин признавал: "На все обвинения в гражданской войне мы говорим: да, мы открыто провозгласили то, чего ни одно правительство провозгласить не могло... Да, мы начали и ведем войну против эксплуататоров".

Но каким образом все это соответствовало тому, ради чего и "пажеский корпус" и "г-н Путилов" и прежде всего простые солдаты и рабочие поддержали в октябре семнадцатого большевиков в борьбе за власть? Мира из речей Ленина совершенно однозначно не выходило. О свободе, после лозунга "диктатуры пролетариата", разгона Учредительного собрания и расстрела мирных манифестаций рабочих и служащих в его поддержку, организованного большевиками 5 января в Петрограде и Москве, говорить не приходится. Задача налаживания хозяйственной жизни и решение продовольственного вопроса также разбивались об утверждения новой власти, что "можно и должно разрушить до основания

прежний буржуазный строй и на его обломках начать строить совершенно новое социалистичеекое общество". Вместе с обломками добиваемого старого строя рушились и последние надежды армии и промышленных рабочих на скорейшее улучшение продовольственного снабжения.

Все это оказалось на втором плане по сравнению с задачей упрочения политической власти в стране через Советы. Советам, независимо от их деловых качеств, Лениным еще до Октября был выдан огромный аванс. "При переходе политической власти к пролетариату, остальное приложится само собою", --полагал он. "Я" рассчитываю "только на то, исключительно на то, что рабочие, солдаты и крестьяне лучше чем чиновники, лучше, чем полицейские, справятся с практическими трудными вопросами об усилении производства хлеба, о лучшем распределении его, о лучшем обеспечении солдат и пр. и т. п.".

Признаемся, что такого "авось" было явно недостаточно для решения сложнейшей задачи, на которой сломали себе шею и царское и Временное правительства. Переход политической власти в городах от представительных Дум к Советам, организациям узкоклассовым, влекло за собой необходимость последовательного подчинения Советам функций административного и хозяйственного управления. Из исполнительных органов уходили специалисты и приходили люди неподготовленные и малосведущие в том деле, которое им предстояло фактически заново налаживать. Подобные перемены никоим образом не могли способствовать немедленной постановке снабжения городов, как того требовала ситуация.

В это же время стены административных корпусов промышленных предприятий сотрясались от громового "ура"! так называемой "красногвардейской атаки на капитал". Проходила широкая, поддерживаемая из центра, кампания по конфискации и национализации предприятий у непокорной буржуазии. Эта кампания имела два источника. С одной стороны, рабочие требовали немедленного улучшения своего положения, увеличения зарплаты для покупки хлеба у спекулянтов, поскольку плановое государственное снабжение разрушилось. Но в условиях падающего производства сиюминутным и недальновидным способом улучшения положения могла быть только экспроприация. "Экспроприация экспроприаторов" -- популярный лозунг первого полугодия власти большевиков, которым со своей стороны необходимо было сломить

экономическую мощь политического соперника. Как вспоминал Луначарский: "Нам надо было буржуазию раздробить, уничтожить в ее руках всякую собственность, поскольку всякую собственность она обращала в оружие против нас". И большевики пользовались стихией, поощряя и подбивая ее все делать "снизу". Ленин впоследствии признавался: "Мы наглупили достаточно в период Смольного и около Смольного".

Кампания национализации сверх всяких организационных возможностей имела очень важное, одно из решающих значений в смысле предопределения дальнейшего хода событий. Производство было развалено, национализация привела к тому, что предприятия оказались на государственной дотации. Само же государство, не имея доходов, увеличило эмиссию, рубль упал в цене, взвилась инфляция, пошла безработица. Красногвардейская атака на капитал закончилась такой же красногвардейской атакой на советскую администрацию. Вооруженные отряды Красной гвардии, выполнившие свою историческую миссию, стали представлять угрозу новой власти и вскоре были распущены.

В условиях поглотившего страну экономического хаоса, из-под обломков старой хозяйственной системы, раздавались уже отчаянные призывы нового руководства: "Хлеба, хлеба и хлеба!!! Иначе Питер может околеть". Ленин обвинял питерских рабочих в "чудовищной бездеятельности" и требовал террора, более того -- по свидетельству Цюрупы -- уже в феврале 1918 года расстрела на месте крестьян, не сдавших продовольственной дани в срок.

Экономические связи города и деревни в первое полугодие советской власти представляли собой крайне пеструю картину, созданную стихией свободной торговли и товарообмена наряду с усиливающимися элементами принудительного изъятия продуктов у крестьян, прообразами будущих продовольственных отрядов. Она объективно содержала в себе основу для разных вариантов последующего развития продовольственной политики. Как справедливо считал в то время Н. Суханов, проблема извлечения хлеба из деревни есть не что иное, как проблема организации товарообмена. Весной 1918 года идею товарообмена разделяли почти все, но на практике она получала различное толкование и применение. В концепцию товарообмена, которую разрабатывало Советское правительство, явно примешивались элементы классовых и идеологических установок новой власти.