Читать онлайн «Источниковедение». Страница 143

Модель, представленная эволюцией исторического знания посредством цепочки авторитетных историков или «классических авторов», проявляет себя уже в «Лекциях по русской историографии» В. О. Ключевского (1841–1911). Швейцарский историограф Э. Фютер (1876–1928), признавая, что история историографии должна быть иной, нежели биографический словарь историков, отбирал (как он сам отмечал) только «настоящих первооткрывателей» и важные направления науки представил «важными историками»[592]. Данный подход оказался очень удобен для структурирования материала и позволил, в частности, британскому историку Г. П. Гучу (1873–1968) «суммировать» и «оценивать» достижения в области исторических исследований XIX столетия, останавливая внимание главным образом на «мастерах» (т. е. опять классических авторах) исторического ремесла, начиная с Б. Г. Нибура и до Т. Моммзена[593].

Такая модель построения материала совершенно не противоречила теоретическим положениям марксизма-ленинизма в историографической конструкции Н. Л. Рубинштейна (1897–1963), подчеркивавшего, что «действительный путь науки получает свое полное и отчетливое выражение в ее наиболее ярких и типичных [выделено автором. – С. М.] представителях», а «изучение сменяющихся исторических направлений возможно лишь через научный анализ творчества основных, наиболее типичных представителей каждого периода, каждой школы»[594]. Несмотря на стремление А. М. Сахарова (1923–1978) структурировать материал (лекции) по классовому принципу (например: «дворянская, либерально-буржуазная, мелкобуржуазная историография после отмены крепостного права (вторая половина XIX в.)»), внутри этих блоков мы все равно находим классиков русской историографии[595]. И сегодня историки, выстраивая историографический материал, признают пользу такого подхода, отмечая: «Изучение каждого звездного имени [выделено мной. – С. М.] в отечественной историографии одновременно проясняло <…> магистральные вопросы развития русской исторической науки». Поэтому в учебное пособие отбираются «классики» русской историографии[596].

С конца XIX в. исследователи пробовали излагать развитие национальной историографии по иному принципу, поставив задачу выявить, например, русские (М. О. Коялович[597], 1828–1891) или американские (Дж. Ф. Джеймсон[598], 1859–1937) особенности в развитии историографии. Благодаря этому в первом случае историография (где были представлены не только классические историки, но писатели и философы) оказалась подчинена не столько научным, сколько социально-политическим идеям о России, во втором случае – зависима от изменений в политической (а не научной) жизни США. Американский историк, выделив четыре периода истории исторического письма в США, разделил их не по периодам развития науки или типов исторического письма, а по периодам политической истории.

Некоторые авторы стремились совместить хрестоматийный принцип с пространным комментированием (Дж. Т. Шотвелл[599], 1874–1965) или с историографическим обзором (А. Дж. Грант[600], 1862–1948), считая, что такая модель более оригинальна.

Интересный вариант структурирования и изучения материала представил П. Н. Милюков (1859–1943). Он постарался изобразить широкую картину развития, а также смены теорий и взглядов на русскую историю, но обратил внимание на тех, которые, по его словам, «толкали эту мысль вперед, расширяя и углубляя ее главное русло»[601], причем в таком «главном русле» историк так же, как и иные авторы, не отделял научное изучение истории от обращения к прошлому, вызванного поиском, в первую очередь, национально-государственной идентичности.

Особняком в этом ряду стоят лекции по истории науки и историографические курсы А. С. Лаппо-Данилевского (1863–1919). Необходимость в специально прочитанных лекциях по истории науки («Лекция, читанная преподавателям средних учебных заведений, съехавшихся в С. Петербург 10–17 июня 1906 г.»), а в их составе – по истории исторической науки, автор объяснял теоретическими и практическими мотивами. Если в первом случае, по мнению. А. С. Лаппо-Данилевского, «теоретико-исторический интерес» свидетельствует о том, что «основные проблемы теории исторического знания затрагиваются, а некоторые из них особенно ясно обнаруживаются при изучении истории наук», то практические мотивы исходят из «подъема интереса» к истории науки и «некоторого пренебрежения» историей науки в сфере преподавания[602].

В изучении истории науки он выделил два уровня: философский (логический), возникший под влиянием позитивизма и изучающий «логическое развитие известного рода идей, последовательно раскрывающихся в действительности и не теряющих своей научной ценности и по настоящее время», и исторический, дающий картину «реального развития науки». «Для выяснения исторического развития науки (а не логического) надо стремиться к познанию исторической действительности во всей ее многосложности и выяснить самые корни данной системы и даже иной раз самые мелкие обрывки научной мысли в их генезисе в зависимости от конкретных условий данного периода (социального быта, обычаев, традиций, техники, практической жизни и т. п.)». И специально подчеркнул, что в изучении истории исторической науки «очевидно, собственно историческая точка зрения должна получить перевес»[603].

Историографические курсы А. С. Лаппо-Данилевского презентировали слушателям и читателям структуру историографического исследования в сфере истории науки и в сфере истории исторической науки. Более того, изучение истории науки с логической и «собственно исторической точки зрения» выстраивается А. С. Лаппо-Данилевским источниковедчески: через изучение обстоятельств возникновения и эволюции, анализ идей во всей сложности их происхождения, что делалось автором посредством изучения процесса развития науки «во всей конкретности его обстановки». Лекции по историографии дают понятие историографии и трактуют его: «Итак, история научных построений (науки) действительно может служить предметом изучения; она изучает последовательную смену научных построений, приведших к современному научному мировоззрению или способных привести к новому научному мировоззрению»[604].

Другой подход к расположению историографического материала представили нам работы М. А. Алпатова (1903–1980). Автор группировал материал в компаративной перспективе, сравнивая формы исторического письма на Западе и Востоке Европы, при этом он уделил больше внимания историческим представлениям западноевропейских писателей о России и русских авторов (не только историков) о Западной Европе[605].

В контексте развития европейской историографии пытался рассмотреть развитие отечественной исторической науки в своей последней крупной работе (учебном пособии для студентов-историков) А. Л. Шапиро (1908–1994). Надо признать, что такой подход выглядит довольно перспективным, но в итоге лекции по развитию русской и западноевропейской историографии оказались собранными в книге механически, отдельно друг от друга. Кроме того, А. Л. Шапиро так же, как и предшественники, уделил внимание классикам как русской историографии, так и исторической публицистики, не оговаривая принципы, которые позволяют отличить научную работу историка от непрофессионального историописания[606].

Широкую картину этапов развития исторического знания, исторической, общественной и политической мысли не так давно представили Г. Р. Наумова и А. Е. Шикло. Как и в вышеприведенных примерах, здесь мы также находим отсутствие четких границ между типами знания и общественной мыслью, выражавшейся плеядой известных русских историков и мыслителей[607].

Приведенные модели изучения и структурирования историографического материала, как мы уже выше отметили, оказались очень удобными для работ, которые включали в себя значительные периоды развития национальной, европейской или мировой историографии. Историкам трудно от них отказаться, так как они комфортны не только для авторов таких работ, но и для читателя, в качестве которого чаще выступают студенты, хорошо знакомые с традиционной линейной национальной/всемирной историей и привыкшие воспринимать историю в линейной перспективе.

Специалисты в области историографии не всегда были удовлетворены структурированием истории истории подобным образом. Еще в 1919 г. немецкий историк М. Риттер (1840–1923), объясняя читателю принцип расположения в своей работе материала, представленного периодами поступательного развития исторической науки (внутри которых выделил авторитетных историков), решил оправдаться. Сознавая неполноту показанного историографического процесса, он заметил, что никакой другой дороги у него не было[608].