Читать онлайн «Долг: первые 5000 лет истории». Страница 139

178

Если вам был нужен заложник, вы не могли просто забрать первого попавшегося ребенка из соседней деревни, поскольку родители быстро его отыскивали.

Примечательно, что Акига Сай (Akiga Sai 1939:379-380) утверждает, что у тив истоки рабства восходили к захвату в заложники представителей того рода, к которому относился человек, отказывавшийся выплачивать долг. Например, пишет он, должник по-прежнему отказывается платить. Они будут какое-то время держать заложника в кандалах, а затем продадут его в другую страну. «Таковы были истоки рабства».

Так у Харрис (Harris 1972:128), описывающей Иком, другой район области реки Кросс, который был одним из главных поставщиков рабов в Калабар. Она отмечает, что там должники часто были вынуждены закладывать сами себя, когда родня со стороны матери или отца не позволяла им продолжать продавать их родственников. В результате их обращали в рабство и отправляли в Калабар.

Мы не знаем, каковы были масштабы этого феномена. Король Эйо II говорил одному британскому миссионеру, что рабы «продавались по разным причинам: одни из них были военнопленными, другие — должниками, третьи нарушили законы своей страны, четвертые попадали в неволю из-за ненависти влиятельных людей» (в: Noah 1990:95). Это позволяет предположить, что долг играл в этом важную роль, особенно если учесть, что, как отмечает Пир Ларсон (Larson 2000: 18), во всех источниках того времени «война» считалась самым законным способом обращения в рабство. Ср.: Northrap(1978:76-80).

Викерс (Vickers 1996) великолепно описал эволюцию образа Бали в воображении обитателей берегов Северной Атлантики — от «дикого Бали» к раю на Земле.

Бело (Belo 1936:26) цитирует информаторов 1920-х годов, которые утверждали, что брак через похищение был относительно новым изобретением. Он появился благодаря бандам молодых людей, которые выкрадывали женщин из вражеских деревень и зачастую требовали у их родителей денег за возвращение.

Коваррубиас (Covarrubias 1937:12) отмечает, что уже в 1619 году балийские женщины пользовались большим спросом на невольничьих рынках на Реюньоне.

Я должен лишь отметить, что в этом свете стоит переосмыслить антропологическую литературу о Бали, и прежде всего знаменитый очерк Клиффорда Гирца, в котором петушиные бои описываются как «сложная игра» (Geertz 1973), как пространство, где балийцы могут выпустить своих внутренних демонов и рассказать о самих себе, или его концепцию о доколониальных правительствах как «государствах-театрах» (Geertz 1980), чья политика была нацелена на собирание ресурсов для проведения великолепных ритуалов. Эта литература в определенном смысле слепа. Даже Бун, после цитируемого мной пассажа о мужчинах, прятавших своих дочерей, наследующей же странице (Boon 1977:75) пишет, что правительство облагало своих «подданных» лишь «небольшими налогами для проведения своих ритуалов», как будто вполне вероятная перспектива изнасилования, убийства и обращения в рабство детей на самом деле не имела значения или, в любом случае, не имела явной политической подоплеки.

Все это отчасти является критикой доводов Луи Дюмона (Dumont 1992) о том, что единственными по-настоящему эгалитарными обществами являются современные и даже они — только по умолчанию: раз их главная ценность — индивидуализм и каждый индивид ценен в той степени, в которой он уникален, нет оснований говорить, что кто-либо превосходит кого-то другого. К такому выводу можно прийти и без доктрины «западного индивидуализма». Понятие «индивидуализм» как таковое должно быть переосмыслено.

На самом деле во многих традиционных обществах на мужчин, намеренно избивающих своих жен, налагаются штрафы. Но и здесь допускается, что подобное поведение по меньшей мере в порядке вещей.

О выставлении на посмешище см., например, Davis 1975; Darnton 1984. Кейт Томас (Thomas 1972:630), цитирующий эту же историю ньоро в исследовании по английским деревням той эпохи, перечисляет целый ряд общественных наказаний, таких как макание в воду «деревенского сквернослова», которые почти всегда были направлены против жестокого обращения с женщинами, но, как ни странно, он утверждает, что осмеянию подвергались мужчины, избивавшие своих жен, несмотря на то что все прочие источники утверждают обратное.

Не во всех обществах. Здесь снова можно привести в качестве примера общество ирокезов той же эпохи: во многих смыслах оно было матриархальным, особенно на уровне повседневной жизни, и женщины не были предметами обмена.

Так было и у леле. Мэри Дуглас (Douglas 1963:131) отмечает, что считалось приемлемым выпороть жену деревни, если та отказывалась работать или заниматься сексом, но это никак не отражалось на ее статусе, поскольку так же поступали и с женщинами леле, которые были замужем за одним мужчиной.

Интересно отметить, что начиная с Аристотеля те, кто пытается оправдать рабство, сосредоточивают внимание не на самом институте, который оправдать нельзя, а на ущербности этнической группы, попадавшей в неволю.

Elwahid 1931. Кларенс-Смит (Clarence-Smith 2008:17 п.56) отмечает, что сама книга аль-Вахида родилась из оживленных споров, которые велись на Ближнем Востоке вокруг вопроса о роли рабства в исламе по меньшей мере с середины XIX века.

Продажа детей всегда воспринималась как признак экономического и нравственного краха; даже императоры времен поздней Римской империи вроде Диоклетиана, как отмечает аль-Вахид, занимались благотворительностью с целью облегчить положение бедных семей, чтобы им не приходилось прибегать к таким мерам (Elwahid 1931:89-91).

Долговое рабство, отмечает он, практиковалось в ранней римской истории, но так было потому, что в соответствии с законами Двенадцати таблиц несостоятельных должников могли убить. В большинстве других мест, где это было невозможно, должников обращали не в полноценное рабство, а в долговую кабалу или превращали их в заложников (полное объяснение различных вариантов см. в: Testart 2000, 2002)

Аль-Вахид цитирует Афинея, который рассказывает о греческих пациентах, предлагавших себя в рабство врачам, спасшим им жизнь (указ. соч.: 234).

Ульпиан ясно об этом пишет: «Во всех областях права тот, кто не вернулся от врагов, рассматривается как умерший тогда, когда был захвачен в плен». («Дигесты» 49.15.18) Закон Корнелия 84-81 годов до н.э. уточняет, что солдат должен заново жениться.

Patterson 1982. Он определяет рабство как «постоянное насильственное господство над людьми, отчужденными от родных мест и обесчещенными»(1982:13).

Для большего эффекта он цитирует Фредерика Дугласса: «У человека, не имеющего силы, нет и базового человеческого достоинства. Человеческая природа так устроена, что она не может уважать беспомощного человека, хотя и может испытывать к нему жалость; но даже жалость длится недолго, если у него не появляется признаков силы» (в: Patterson 1982:13).

Видимо, это относилось и к честной женщине, хотя в ее случае, как мы увидим, это было неразрывно связано с вопросами верности и целомудрия.

Торговый баланс, по-видимому, действительно постоянно колебался; бывали времена, когда ирландские корабли совершали набеги на берега Англии, а после 800 года викинги вывезли тысячи рабов, превратив Дублин в крупнейший невольничий рынок Европы. Однако к этому времени кумалы уже перестали использоваться в качестве денег. Здесь есть некоторые параллели с Африкой — там в некоторые эпохи и в некоторых местах, где велась работорговля, долги также рассчитывались в рабах (Einzig 1949: 153).

Святой Патрик, один из основателей ирландской церкви, был одним из немногих ранних отцов церкви, который открыто и бескомпромиссно выступал против рабства.

то, кстати, сильно отличалось от уэльских законов, записанных два-три столетия спустя: в них указываются точные цены на все эти предметы (Ellis 1926:379-381). Список приведенных мной предметов — случайная выборка из уэльских судебников.

Так было в ирландском и уэльском языках и, по-видимому, в других кельтских языках тоже. Чарльз-Эдварде (Charles-Edwards 1978:130, 1993: 555) переводит «цену чести» как «стоимость лица».