Читать онлайн «Политическая биография Сталина. Том 2». Страница 85

Для Сталина было совершенно очевидным фактом, что до тех пор, пока в высшем партийном руководстве будут находиться его потенциальные противники и оппоненты его политического курса в лице Бухарина, Рыкова и Томского, ни о каком единовластии генсека не может идти речи. Поскольку в любой момент они могли выступить против него и, при соответствующем стечении обстоятельств, оказаться победителями в борьбе с ним.

Кое-кто из биографов Сталина держится точки зрения, что поражение оппозиции правых (как и прежде левых) было предрешено с абсолютной неизбежностью. Так, например. Р. Пэйн пишет: «Горстка лидеров, сформировавших оппозицию, являла собой людей, которые пережили свое время. Все из них предавали революцию, все были скомпрометированы. Даже Бухарин, единственный из них, кто обладал тонким интеллектом и способностью ввести революцию в новое и более надежное русло, был так глубоко скомпрометирован, что не мог предпринимать самостоятельных действий. Его власть ускользнула от него. И он уже напоминал собой жертву, предназначившую себя на заклание»[323].

Такое фатально-категорическое утверждение представляется несколько упрощенным, игнорирующим реальное положение вещей в тот период жизни страны. Повторяясь, замечу, что положение Сталина было прочным, но не абсолютно гарантированным: любой серьезный кризис в стране мог обернуться для него непредсказуемыми последствиями, поскольку существовала возможность его отстранения от власти вполне законными и легальными средствами, Правда, это утверждение носит скорее предположительный, нежели безоговорочно категорический характер. Многие исследователи, тот же Р. Пэйн, полагают, что в рассматриваемый период не существовало иного пути отстранения Сталина от власти, кроме как с помощью силы[324].

Бесспорный интерес в этом плане представляет свидетельство одного из наиболее активных участников политических баталий той поры А. Микояна. Это мнение А. Микояна в целом верно отражает исторические реалии, связанные с возможностью или невозможностью легитимного отстранения Сталина с поста Генерального секретаря в тот период. А. Микоян писал: «В последний раз мы могли его убрать в 1927 г. Как он делал несколько раз и раньше, Сталин предложил свою отставку, когда отдельные ведущие члены Политбюро оказывались против него. Но он всегда точно рассчитывал момент и соотношение сил. Будущие его жертвы оставляли его на месте Генсека, считая, что он еще понадобится им для сведения счетов между собой»[325].

Современные биографы Сталина, независимо от их отношения к Сталину, вряд ли имеют какую-либо документальную базу для подтверждения или опровержения гипотезы о возможности в законном порядке отстранения его от должности Генерального секретаря. Обсуждать данную проблему можно в рамках умозрительных предположений, однако любые выводы, какими бы убедительными они не представлялись, так и останутся всего лишь возможными вариантами развития событий. Вот почему свидетельство А. Микояна является особенно ценным и важным — оно ведь исходит из уст непосредственного участника тех событий, а не простого их свидетеля. Сам Микоян, как явствует из многочисленных документов, принимал деятельное участие во внутрипартийных баталиях той поры. Не было, пожалуй, ни одного сколько-нибудь важного форума, обсуждавшего внутрипартийные вопросы, на котором не была бы документально зафиксирована его активная роль. Порой своей напористостью и резкостью постановки вопросов он значительно превосходил других, в то время не менее авторитетных партийных деятелей. Хотя здесь, видимо, уместно сказать, что Сталин с известной долей высокомерной снисходительности относился к тогдашнему своему соратнику. В письме Молотову и Бухарину в 1927 году о Микояне он высказался так: «А Микоян утенок в политике, способный утенок, но все же утенок. Подрастет поправится»[326].

Возвращаясь к основной нити нашего изложения, хочу акцентировать внимание читателя на одном принципиально важном моменте. Когда мы обсуждаем возможные варианты гипотетического развития событий в связи с просьбами Сталина о своей отставке в тот период (с аналогичными его просьбами мы не раз будем еще встречаться в дальнейшем, вплоть почти до самой смерти генсека), нельзя оставлять вне поля зрения соображение первостепенной важности. Ведь принять отставку Сталина с поста генсека в тот период, когда одобряемая и съездами, и пленумами ЦК политика не только органически и неразрывно была связана с именем Сталина, но и фактически олицетворялась в нем, — принять его отставку в такой обстановке значило не больше не меньше, как признать несостоятельность этой политики в целом. Равно как и несостоятельность других ведущих партийных лидеров, одобрявших эту политику. Проще говоря, для тех же Бухарина и Рыкова голосовать за отставку Сталина, например, в 1927 году было равнозначно признанию своей собственной политической несостоятельности, ибо они в одной упряжке со Сталиным вели линию на разгром объединенной троцкистско-зиновьевской оппозиции. И устранение Сталина в такой момент с поста генсека ставило под большой знак вопроса вообще весь политический курс партии и ее ЦК и Политбюро. Словом, вопрос о Сталине как Генеральном секретаре концентрировал в себе сумму других первостепенной важности политических проблем. Поэтому его нельзя рассматривать главным образом через призму личной борьбы за власть. Такой подход неизбежно приводит к аберрации исторического зрения, к односторонней оценке фундаментальных проблем, стоявших перед советским обществом в данный исторический период.

Теперь наступил черед коснуться одной из главных причин, приведших к новой фазе внутрипартийной борьбы, на этот раз против правого уклона. Речь идет о НЭПе, причем не столько чисто в экономическом ключе, сколько в разрезе перспективного развития Советского Союза. Из истории хорошо известно, что переход большевиков к новой экономической политике явился мерой не добровольной, а вынужденной, продиктованной обстоятельствами экономического и политического положения страны. Родственник Рыкова Б. Николаевский, о котором уже не раз шла речь и на свидетельства которого в томе есть неоднократные ссылки, был весьма осведомлен в делах большевиков, в том числе и о взаимоотношениях в самых высших эшелонах власти. Можно сослаться на его письмо от 1956 года Н. Валентинову, — а последний был в свое время видным деятелем социал-демократического движения, имел отношения с Лениным, в годы Советской власти находился на хозяйственной работе в ВСНХ СССР, а затем стал невозвращенцем и опубликовал ряд книг, в том числе мемуарного профиля. Б. Николаевский, не называя источника своей информации — а это, по всей вероятности был не кто иной, как Рыков — утверждал: «Я знаю, что Политбюро отклонило первое предложение Ленина о НЭПе и уступило только после его ультиматума, что он уйдет»[327]. Уже на следующий год после введения НЭПа Ленин, как известно, заявлял о том, что период отступления кончился, что необходимо переходить к наступлению на капиталистические элементы города и деревни.

Словом, двойственное отношение Ленина к НЭПу является довольно банальной истиной, и об этом едва ли есть нужда распространяться. С одной стороны, он говорил, что пора отступления завершилась, с другой стороны, что НЭП — это всерьез и надолго. Повторяю, позиция достаточно двойственная, и в ней превалируют, конечно, моменты отрицательного отношения к НЭПу по той простой причине, что он вел с железной закономерностью к возрождению и развитию капиталистических элементов во всей структуре советского общества. В первую очередь, разумеется, в сфере экономики.

Сталин, и это естественно вытекало из всей природы его мировоззрения, также никогда в глубине души не был не только фанатичным защитником новой экономической политики, но даже его твердым сторонником. Он, как и Ленин, считал НЭП явлением временным, на смену которому при соответствующей обстановке, когда положение власти укрепится, неизбежно должна прийти принципиально иная политика. И критическое отношение Сталина к НЭПу нисколько не ставится под вопрос его многочисленными высказываниями, обосновывающими правомерность проведения НЭПа на определенных этапах развития советского общества. Несколько упрощая картину, отношение большевиков к НЭПу можно уподобить своеобразному политическому браку по расчету. А такие браки — вопреки уверениям его приверженцев — в силу самой своей сущности не могут быть прочными и долговечными.

В позднесоветский период в нашей стране в отношении оценок исторического значения НЭПа преобладали в основном две точки зрения. Одни, как например, экономист В. Селюнин, придерживались мнения, что НЭП был великим успехом. В подтверждение своей точки зрения он приводил официальные статистические данные, согласно которым довоенный уровень экономики был восстановлен к 1925 или 1926 году, а к 1928 году объем промышленного производства был на 32 процента и сельскохозяйственного — на 24 процента выше, чем в 1913 году. Другие — таких было меньшинство — полагали, что НЭП обернулся провалом: по их подсчетам в 1928 году национальный доход был на 12 процентов меньше, чем в 1913 г.[328], а накопление было столь незначительным, что позволило бы увеличивать национальный доход немногим более чем на 2 процента в год, то есть темпами, едва достаточными для соответствия темпам роста населения[329].