Читать онлайн «Политическая биография Сталина. Том 2». Страница 72

Но каковы бы ни были внутренние противоречия в целостной сталинской внешнеполитической концепции, они не лишали внешнюю политику необходимых ориентиров и на практике умело преодолевались. По крайней мере, они не сковывали активности и наступательного духа внешнеполитического курса Сталина как на начальном этапе, так и в последующем. Вообще говоря, любая внешнеполитическая концепция, какой бы строгой и продуманной она ни была, непременно содержит в себе внутренние противоречия. И это — не столько отражение противоречивости мышления ее автора, сколько выражение противоречивого характера и самой природы предмета, которому она посвящена. К тому же внешнеполитическую концепцию Сталина ни в коем случае нельзя рассматривать как некий свод заранее раз и навсегда сформулированных постулатов и догм, верных на все времена и во всех ситуациях. Его концепция складывалась на базе практики и эта практика постоянно вносила в нее коррективы, продиктованные реальными изменениями самой международной жизни и роли и места Советского государства в системе международных отношений. Иными словами, это была живая концепция, постоянно находившаяся в процессе эволюции, в процессе совершенствования.

В этом контексте нельзя обойти молчанием вопрос о том, что к выводу о примате национально-государственных интересов Советской страны над интересами всемирной революции, Сталин пришел не сразу. Более того, на определенном этапе он фактически разделял точку зрения, которую сам по прошествии нескольких лет подверг коренному пересмотру. Это явствует хотя бы из следующего его заявления, сделанного в июне 1925 года. Критикуя различного рода уклоны в мировом революционном движении, генсек к их числу отнес следующий. Я воспроизведу его слова, поскольку они лучше и полнее передают его мысль, чем мои комментарии: «…непонимание того элементарного требования интернационализма, в силу которого победа социализма в одной стране является не самоцелью, а средством для развития и поддержки революции в других странах.

Это есть путь национализма и перерождения, путь полной ликвидации интернациональной политики пролетариата, ибо люди, одержимые этой болезнью, рассматривают нашу страну не как частицу целого, называемого мировым революционным движением, а как начало и конец этого движения, считая, что интересам нашей страны должны быть принесены в жертву интересы всех других стран.

Подержать освободительное движение Китая? А зачем? Не опасно ли будет? Не рассорит ли это нас с другими странами? Не лучше ли будет установить нам «сферы влияния» в Китае совместно с другими «передовыми» державами и оттянуть кое-что от Китая в свою пользу? Оно и полезно, и безопасно… Поддержать освободительное движение в Германии? Стоит ли рисковать? Не лучше ли согласиться с Антантой насчёт Версальского договора и кое-что выторговать себе в виде компенсации?.. Сохранить дружбу с Персией, Турцией, Афганистаном? Стоит ли игра свеч? Не лучше ли восстановить «сферы влияния» кое с кем из великих держав? И т. д., и т. п.»[275].

Приведенное высказывание ясно показывает: путь Сталина к осознанию примата интересов Советского государства над химерой мировой революции был не так прост и естественен, как может показаться на первый взгляд. Поэтому едва ли правы те, кто, стремясь защитить Сталина от явно тенденциозных и облыжных обвинений, фактически становятся на путь его бездумной апологетики, изображая его поборником укрепления российской государственности и мощи чуть ли не изначально. Нет, его внешнеполитические воззрения прошли известную фазу развития, прежде чем в них выкристаллизовалась и приняла четкие формы национально-государственная составляющая как доминирующая черта его внешнеполитической концепции.

Вместе с тем ни в коем случае нельзя считать систему внешнеполитических воззрений Сталина суммой конъюнктурных подходов. Ошибочно представлять дело так, будто эти его воззрения стали своеобразным плодом внутрипартийной борьбы, что он в полемике со своими противниками из лагеря оппозиции вынужден был во имя достижения победы корректировать свои позиции. Разумеется, логика противоборства с оппонентами наложила свою печать на процесс формирования взглядов Сталина в этой области. Но в целом система его внешнеполитических установок с самого начала базировалась на определенных принципах, остававшихся в своей основе неизменными на протяжении всего времени. В этом смысле ее нельзя уподобить набору прагматических мер, имевших сугубо утилитарный характер. Хотя в историографии сталинской политической деятельности зачастую акцент делается на том, что в основе его политики (в данном случае внешней) всегда доминирующее положение занимали элементы прагматизма. Разумеется, прагматизм был, и было бы противоестественно, если бы его не было вообще. Но не он определял содержание и важнейшие качественные характеристики внешнеполитической концепции Сталина.

Критерием правильности и, по крайней мере практической состоятельности любой внешнеполитической концепции являются практические результаты внешней политики. А с точки зрения этого критерия сталинская внешняя политика даже в начальный период своего становления была достаточно эффективна. Сошлюсь на мнение Л. Шапиро, отнюдь не питавшего к Сталину каких-либо симпатий. Он в своей работе, посвященной истории КПСС, писал: «постепенное укрепление мощи Советского Союза, переговоры, направленные на расширение торговых отношений с капиталистическим миром, дипломатия, преследующая цель отвести угрозу войны от СССР, используя противоречия между отдельными державами, и прежде всего стремление завоевать путем пропаганды всю поддержку народов других стран, на какую Советский Союз рассчитывал, — все эти методы казались гораздо более перспективными с точки зрения конечной победы «мировой революции». Троцкий высмеивал Сталина, заявляя, что вся буржуазная печать, начиная с газеты «Нью-Йорк тайме», поздравляет его по поводу «государственной мудрости», проявленной им при подавлении левых элементов, стоявших за мировую революцию. Он не понял, что создание у западного мира иллюзии, будто подавление левой оппозиции означает отказ от ставки на мировую революцию, было одной из главных заслуг Сталина»[276].

Я думаю, что этот западный автор гораздо более объективен в свей оценке, чем многочисленные современные российские авторы различных книг о Сталине. Тем более, что речь идет в данном случае о такой деликатной материи, как внешняя политика Сталина, которую на Западе стараются изобразить чуть ли не как сплошную цепь коварных замыслов, хитроумных обманов и экспансионистских устремлений, якобы помешавших предотвратить роковое развитие мировых событий.

Для понимания сталинской внешнеполитической концепции большое значение имеет его статья, написанная в 1934 году и опубликованная лишь в 1941 году. В ней Сталин подверг основательной и убедительной критике оценки Ф. Энгельсом внешней политики русского царизма. Сталин отмечал, что Энгельс неправомерно обвиняет только царскую Россию в проведении завоевательной политики, в частности в вопросах черноморских проливов. Сталин подчеркивал, что «завоевательная политика со всеми её мерзостями и грязью вовсе не составляла монополию русских царей. Всякому известно, что завоевательная политика была также присуща — не в меньшей, если не в большей степени — королям и дипломатам всех стран Европы, в том числе такому императору буржуазной формации, как Наполеон, который, несмотря на своё не-царское происхождение, с успехом практиковал в своей внешней политике и интриги, и обман, и вероломство, и лесть, и зверства, и подкупы, и убийства, и поджоги»[277].

Попутно Сталин развенчивает заблуждение Ф. Энгельса о роли иностранцев в определении главных направлений русской внешней политики. При этом он, на мой взгляд, допускает слишком упрощенную, далекую от подлинной исторической правды, оценку деятельности такого крупнейшего российского дипломата, каким был князь Горчаков. «Можно подумать, — писал он, — что в истории России, в ее внешней истории, дипломатия составляла все, а цари, феодалы, купцы и другие социальные группы — ничего, или почти ничего. Можно подумать, что если бы во главе внешней политики России стояли не иностранные авантюристы, вроде Нессельроде или Гирса, а русские авантюристы, вроде Горчакова и других, то внешняя политика России пошла бы другим путем»[278]. Здесь генсек находится явно в плену узко понятых классовых интересов, упуская из виду то, что внешняя политика, вне зависимости от ее классового содержания, выражала и не могла не выражать прежде всего общенациональных интересов страны. В противном случае она бы даже не имела права именоваться внешней политикой суверенного государства. Вообще говоря, примат классового подхода уводил Сталина в сторону от адекватной действительности оценки некоторых международных и внешнеполитических событий крупного масштаба. И в этом, на мой взгляд, одна из слабых сторон внешнеполитической концепции Сталина. По крайней мере в том виде, как она реализовывалась примерно до середины 30-х годов.