Читать онлайн «Политическая биография Сталина. Том 2». Страница 223

Твой И. Сталин»[895]

Конечно, неправильно было бы полагать, что ухудшение личных отношений со Сталиным не влияло на отношение Орджоникидзе и к политическому курсу вождя. Очевидно, поворот в личных отношениях в значительной мере был предопределен и различиями в подходе к политическим проблемам, прежде всего к вопросу о репрессиях. Об этом можно судить на основании воспоминаний А. Микояна. О самоубийстве Серго он писал следующее: «За 3–4 дня до самоубийства мы с ним вдвоем ходили вокруг Кремля ночью перед сном и разговаривали. Мы не понимали, что со Сталиным происходит, как можно честных людей под флагом вредительства сажать в тюрьму и расстреливать. Серго сказал, что у него нет сил дальше так работать. «Сталин плохое дело начал. Я всегда был близким другом Сталину, доверял ему, и он мне доверял. А теперь не могу с ним работать, я покончу с собой».

Я был удивлен и встревожен его выводом, поскольку до этого его высказывания были иными. Я стал его уговаривать, что он неправильно рассуждает, что самоубийство никогда не было средством решения той или иной проблемы. Это не решение проблемы, а уход от нее. И другие аргументы приводил. Мне казалось, что я его убедил. Несколько успокоились и пошли спать»[896].

Как видим, здесь личные отношения тесно переплелись с политическими проблемами. Но в данном случае акцент следует сделать не на личных отношениях, а на политической позиции Орджоникидзе. И здесь, мне думается, прав О. Хлевнюк, который выражает серьезные сомнения относительно намерения Орджоникидзе выступить против курса Сталина на ужесточение чистки и репрессий на предстоявшем пленуме. Орджоникидзе, конечно, хорошо понимал реальный расклад сил в руководстве партии, потому что сам приложил руку к невероятному укреплению единоличной власти Сталина, опиравшегося на всевластное НКВД. Что, наконец, мог сказать Орджоникидзе на пленуме? Выразить недоверие НКВД и Ежову? В устах Орджоникидзе, вокруг которого одного за другим арестовывали ближайших сотрудников и даже родственников, это могло выглядеть лишь как попытка оправдаться, шаг отчаяния и предвзятость. Орджоникидзе не мог не понимать, что на пленуме не найдут поддержки даже самые мягкие, безобидные намеки и призывы. И все его усилия перед пленумом, воспринимаемые теперь как подготовка к антисталинскому выступлению, скорее всего были ни чем иным, как попыткой переубедить Сталина накануне пленума, заставить его при помощи фактов и доказательств невиновности хозяйственников отказаться от намерений продолжать террор.

Вполне убедительно звучит вывод О. Хлевнюка в связи со всем этим делом:

«Орджоникидзе вряд ли был готов вступить в серьезную борьбу со Сталиным. Дня этого он был слишком сталинистом и слишком политически несамостоятельной фигурой. На фоне малообразованного Орджоникидзе (так же, как и Кагановича, Ворошилова и др.) Сталин выглядел и великим теоретиком, и выдающимся политиком. Сам Орджоникидзе не мог не понимать этого. Не удивительно, поэтому, что имеющиеся пока факты свидетельствуют скорее о том, что Орджоникидзе лишь пытался переубедить Сталина, хотя делал это настойчиво и, можно сказать, бесстрашно»[897].

Возвращаясь к основной теме нашего изложения, хочу акцентировать внимание на одном обстоятельстве. В своем заключительном слове на пленуме Сталин не случайно уделил немало внимания Орджоникидзе. Казалось бы, о мертвом говорят хорошо или вообще не говорят, однако Сталин, очевидно, сам серьезно озабоченный самоубийством Серго, счел допустимым высказать в его адрес ряд серьезных критических замечаний. Разумеется, сопроводив их общими словами похвалы, чтобы его замечания не воспринимались как проявление человеческого и политического цинизма. Я приведу эти высказывания здесь, по ходу изложения проблемы, хотя тем самым немного нарушаю общий и хронологический строй изложения материала.

Сталин: «Вот тоже товарищ Серго, — он был у нас одним из первых, из лучших членов Политбюро, руководитель хозяйства высшего типа, я бы сказал, он тоже страдал такой болезнью, привяжется к кому-нибудь, объявит людей лично ему преданными и носится с ними, вопреки предупреждениям со стороны партии, со стороны ЦК. Сколько крови он себе испортил на то, чтобы цацкаться с Ломинадзе. Сколько крови он себе испортил, все надеялся, что он может выправить Ломинадзе, а он его надувал, подводил на каждом шагу… Сколько он крови себе испортил и нам сколько крови испортил, и он ошибся на этом, потому что он больше всех нас страдал и переживал, что эти люди, которым он больше всех доверял и которых считал лично себе преданными, оказались последними мерзавцами».

И далее Сталин продолжал: «Я хотел бы выдвинуть опять несколько фактов из области, так сказать, практической работы некоторых наших очень ответственных руководителей. Это было у товарища Серго, которого я уважаю не меньше, а больше, чем некоторые товарищи, но об ошибках его я должен здесь сказать для того, чтобы дать возможность и нам, и вам поучиться…» Сталин весьма подробно описал инцидент, связанный с Ломинадзе, которого Серго защищал перед Сталиным. Последний же убеждал, что Ломинадзе нельзя верить, что он обязательно проявит себя противником генеральной линии партии.

Сталин: «Оно так и вышло. Попался на большем. Ну, конечно, никто так не переживал эту трагедию, как Серго, потому что лично доверял человеку, а он его личное доверие обманул. Он требовал расстрела Ломинадзе. Такая крайность. От его защиты перешел к расстрелу. Мы сказали: «Нет, мы расстреливать его не будем, арестовывать не будем, даже исключать из партии не будем. Мы его просто выведем из состава ЦК». Вот вам пример, товарищи, пример человека, товарища Серго, через руки которого проходили десятки тысяч людей, который тысячи замечательных хозяйственников и партийцев вырастил. Вот, видите ли, вот такая штука получается, когда замазываешь, скрываешь ошибки товарища и вовремя его не одергиваешь, а, наоборот, прикрываешь, — губишь его, наверняка губишь»[898].

Говоря все это, Сталин хотел показать всем участникам пленума, что необходимо проявлять не просто требовательность, а занимать непримиримую позицию по отношению ко всем тем, кто выказывал хотя бы малейшее сомнение в правильности его политического курса. Более того, своей критикой в адрес Орджоникидзе вождь как бы давал ясное и недвусмысленное предупреждение всем участникам пленума — никакой пощады своим вчерашним товарищам по партии, никакого снисхождения к ним. И кроме того — и на это следует обратить внимание — он как бы косвенно подтверждал самоубийство Орджоникидзе и одновременно давал этому акту однозначную оценку, рассматривая это в качестве предательства по отношению к партии.

Но вернемся к основным темам повестки дня. Первым пунктом стоял вопрос о Бухарине и Рыкове. Чтение стенограммы пленума оставляет впечатление, что мы являемся свидетелями заседания не пленума ЦК партии большевиков, а своего рода коллегии инквизиции: настолько драматическими, а порой и трагическими выглядела сама процедура «выяснения» вины и поведение «судей». Накануне, исчерпав все мыслимые возможности доказать свою невиновность, Бухарин объявил голодовку. Этот шаг участники пленума сочли не только проявлением малодушия, но и шантажа по отношению к пленуму. Бухарин обратился с письмом к пленуму. В нем он демонстрировал свою решимость стоять до конца: «Дорогие товарищи! Я обращаюсь к вам с настоящим письмом прежде, чем вы будете выносить решение по моему делу. Я вновь подтверждаю, что я абсолютно невиновен в возводимых на меня обвинениях, представляющих злостную и подлейшую клевету. Я в течение многих месяцев подвергаюсь мучительнейшей моральной пытке, меня объявляют соучастником троцкистских преступлений, против меня подымаются массы, выносились резолюции самого ужасного свойства, мое имя сделано позорным, меня политически уже убила подлая клевета троцкистов и правых, со мной можно сделать все, что угодно. Но я заявляю всем, что пройдя сквозь строй этих неслыханных мучений, самых страшных, я продолжаю бороться против вредительской клеветы, и никакие силы в мире не заставят меня отказаться от самых резких протестов против этой клеветы»[899].

Но обелить себя ему никак не удавалось. Снова всплыл вопрос о мнимой попытке Бухарина убить Сталина. На пленуме зафиксирован, например, такой любопытный эпизод. Один из выступавших (им был А. Рыков) сообщил: «Первое у меня воспоминание связано с тем, что однажды мне позвонили из квартиры Бухарина, что он нервный очень, и просили зайти. Я нашел его в состоянии полуистерическом… Это было в том году, когда его обвиняли, когда, как он мне передал, ему Сталин по телефону звонил и сказал: ты хочешь меня убить. (Сталин. Я ему сказал?) Я не могу вам совершенно точно сказать, но, если Сталин помнит, в тот же день, когда обвинили Бухарина, я подошел к Сталину и спросил об этом, неужели я тоже самое был безумным, и спросил Сталина о том, верит ли он действительно в то, что Бухарин может убить Сталина. (Сталин. Нет, я смеялся, и сказал, что ежели в самом деле нож когда-либо возьмешь, чтобы убить, так будь осторожен, не порежься. Смех и шум.) Я был в крайне взволнованном состоянии и подошел тогда к Сталину потому, что считал это совершенно безумным»[900].