Читать онлайн «Политическая биография Сталина. Том 2». Страница 222

Бухарин все еще продолжал оказывать сопротивление, хотя заранее было ясно, что он и его товарищи обречены. В своем заявлении в адрес пленума он четко выразил характер происходящего и сделал единственно логичный вывод, который вскоре был полностью подтвержден ходом событий. «Обвинения, выдвинутые против меня на пленуме, представляются мне просто чудовищными по своему характеру. Но я хочу обратить внимание и на другие стороны дела. Что получается? По разъяснениям т. Кагановича выходит, что пленум ставит вопрос не юридически, а политически. Из хода прений вытекает, что речь идет об общей политической оценке таких-то обвиняемых или подозреваемых, а дальше, после решения пленума, последуют очные ставки, подробный анализ фактов и т. д.

Что же такое политическая оценка с этой точки зрения? Она выражается в предложениях резолютивного характера: вывести из состава ЦК, исключить из партии, предать суду и т. д. Это есть (или что-либо другое, дискриминирующее) решение наивысшей партинстанции. Что же тогда остается на долю дальнейшего следствия? Ясно: оправдать во что бы то ни стало обязательное решение, обязательное для следователя, обязательное для судебного следователя, обязательное для судьи (если дело доходит до суда), обязательное — как это ни странно — даже для подсудимого, если он еще член партии. Не может следствие обелить того, кто политически очернен высшей партийной инстанцией»[891].

Бухарин как в воду глядел: все дальнейшее происходило по сценарию, им описанному. На самом же пленуме было принято решение продолжать расследование дела и вернуться к нему еще раз на ближайшем пленуме ЦК партии. Это был, конечно, не финал, а лишь промежуточная ступень восхождения на политическую Голгофу. Сначала политическую, а потом и просто Голгофу.

По мере приближения срока начала очередного пленума ЦК ситуация становилась все более напряженной. Сталин замыслил провести не просто пленум, а настоящее генеральное наступление против остатков уже капитулировавшей оппозиции. Но не в этом заключалась главная задумка вождя. Он решил провести пленум в такой направленности и в такой тональности, чтобы он явился сигналом для проведения широкомасштабной кампании репрессий буквально во всех областях жизни страны. Необходимо было создать обстановку осажденной крепости и задействовать все рычаги для осуществления поставленной цели. В повестке дня стояли разные вопросы, но все они сводились к борьбе с врагами народа, с вредительской и подрывной деятельностью в ведущих отраслях промышленности. Главными докладчиками должны были выступить, кроме Ежова, Орджоникидзе, отвечавший за тяжелую промышленность, Каганович, руководивший транспортом, а также сам вождь — с основным, целеопределяющим докладом. Кроме того, предстояло окончательно решить в партийном порядке вопрос о Бухарине и Рыкове. Словом, есть основания сказать, что репрессии были единственным и главным пунктом повестки дня. О значении и месте этого поистине зловещего пленума в истории нашей страны и в политической биографии Сталина речь пойдет позднее. Сначала рассмотрим события, предшествовавшие началу пленума.

Буквально накануне открытия пленума покончил жизнь самоубийством Г.К. Орджоникидзе, влиятельный член Политбюро, нарком тяжелой промышленности и один из ближайших соратников и друзей Сталина. Пришлось искать другого докладчика, и им стал Молотов. В официальной печати было сообщено, что Орджоникидзе скончался скоропостижно в результате болезни сердца. Сталин не мог допустить, чтобы истинная версия происшедшего каким-либо образом стала достоянием известности: утечка подобной информации, вне всяких сомнений, была бы колоссальным ударом по авторитету вождя и в известной мере могла поставить под вопрос ужесточение курса на репрессии. Именно поэтому власти делали все, чтобы официальная версия смерти Орджоникидзе не вызывала ни малейшего сомнения или вопросов. После гибели Орджоникидзе вокруг его имени усиленно создавался ореол верного сторонника Сталина, торжественно отмечались годовщины смерти, публиковались многочисленные мемуары о жизни наркома, в особенности о последних днях, из которых следовало одно: смерть была внезапной, обусловленной чисто медицинскими причинами. Серго был в прекрасном настроении, переполнен замыслами и планами. Любая информация, в том числе и слухи о подлинной причине его гибели, беспощадно пресекались, приравниваясь к злостной антисоветской пропаганде.

В рамках тома, естественно, нет возможности подробно рассмотреть вопросы взаимоотношений Сталина и Орджоникидзе, а также все обстоятельства, предшествовавшие роковому событию — его самоубийству. Тех, кто интересуется этим, можно отослать к небольшому по объему, но весьма содержательному, хорошо документированному исследованию О. Хлевнюка. В нем на базе архивных источников и других материалов проанализированы практически все этапы взаимоотношений между Сталиным и Орджоникидзе, в особенности в период разгула репрессий.

Итак, возникает вопрос: почему Орджоникидзе покончил жизнь самоубийством? И действительно ли он покончил с собой или был застрелен по приказу Сталина? Имеющиеся в распоряжении историков факты позволяют дать на эти вопросы если не вполне исчерпывающие ответы, то по крайней мере выдвинуть вполне убедительные, построенные на анализе объективных фактов, версии.

По некоторым свидетельствам, накануне пленума при обсуждении на Политбюро вопроса о борьбе с вредительством С. Орджоникидзе сказал, что никакого вредительства в тяжелой промышленности нет. Сталин оборвал его: — Ты ничего не понимаешь или делаешь вид, что не понимаешь. Иди отсюда — Орджоникидзе, не закончив доклада, ушел[892].

Сталин не хотел открыто демонстрировать перед другими, что у него с Орджоникидзе существуют серьезные разногласия, и прежде всего по вопросам расширения фронта репрессий. Не говоря уже о том, что серьезные стычки происходили на почве того, что Серго часто выступал в защиту сотрудников своего наркомата, которых подвергали арестам и преследованиям как замаскированных троцкистов, зиновьевцев и бухаринцев, или же агентов иностранных разведок. Известно, что Орджоникидзе пытался весьма энергично защитить Пятакова, высоко ценимого им не только в качестве своего заместителя по наркомату, но и как весьма компетентного организатора и руководителя промышленности. Однако эта попытка провалилась — Сталин не внял доводам Серго. Да и как Орджоникидзе мог оказать помощь Пятакову, если он сам находился под угрозой. Об этом свидетельствует хотя бы такой красноречивый факт: его родной брат П. Орджоникидзе был арестован и против него выдвигались отнюдь не шуточные обвинения. Если он был не в состоянии помочь своему брату, то это говорит о многом. Ситуация была уже за рамками критической.

Но это еще не все. В квартире самого Орджоникидзе сотрудниками НКВД был произведен обыск, что, конечно, выходило за все пределы допустимого в отношении действующего члена Политбюро. Даже учитывая обстановку тех лет. Когда Орджоникидзе вернулся домой, он сразу же позвонил Сталину, но тот спокойно ему заметил: «— Серго, что ты волнуешься? Этот орган может в любой момент произвести обыск и у меня. — «Значит, над правительством и Политбюро стоит госбезопасность, которая руководит ими?» — якобы, ответил Орджоникидзе. Сталин пригласил Орджоникидзе к себе для разговора. Серго бросился на улицу без верхней одежды и за ним, взяв шинель и папаху мужа, поспешила его жена Зинаида Гавриловна. Ждать у дома, где жил Сталин, ей пришлось около полутора часов. «Серго выскочил от Сталина очень взволнованный, не стал одеваться и побежал к себе домой»[893].

Уже после гибели Серго ходили слухи, что на предстоявшем пленуме ЦК он якобы намеревался выступить против курса Сталина на дальнейшее расширение репрессий и что, таким образом, имелись шансы остановить террор. Зная обо всем этом, Сталин якобы поручил начальнику охраны Ежова убить Орджоникидзе. И Серго был застрелен у себя на квартире[894].

Все эти версии выглядят всего лишь предположениями, не подкрепленными фактами и реальными доказательствами. Изображать Орджоникидзе политическим антиподом Сталина нет никаких серьезных оснований. Конечно, в силу своего характера (он был чрезвычайно вспыльчив) у него нередко бывали конфликты со Сталиным, порожденные, видимо, не столько горячностью и темпераментом Серго, сколько грубостью вождя. Это нашло свое косвенное отражение даже в переписке между ними. В одном из писем Сталина есть такая примечательная концовка: «Не ругай меня за грубость и, может быть, излишнюю прямоту. Впрочем, можешь ругать сколько влезет.