Читать онлайн «Всемирная история. Том 1. Древний мир». Страница 62

Этот мир Афин с Филиппом, который назван в истории Филократовым по имени Филократа, самого двуличного из десяти афинских послов, продолжался недолго, как в высшей степени ненадежное перемирие — всего до 340 г. до н. э. Так смотрела на него образовавшаяся в Греции национальная партия, так смотрел на него и сам Филипп. Отношение партий и политические течения в Афинах того времени до некоторой степени известны, такими же они были и везде в остальной Греции. Были и люди, состоявшие на жалованье у Филиппа, как Филократ и другой, очень талантливый оратор, Эсхин, вышедший из простого звания.

Эсхин. Античная мраморная статуя

Подкупность была вообще нередким явлением среди политических деятелей Эллады, и люди, подобные только что упомянутым, в действиях которых низменное честолюбие, желание играть видную роль, может быть, значило не меньше, чем деньги, встречались во всех независимых городах Греции. Самой невыгодной стороной демократий, подобных афинской, было то, что таким людям, как Эсхин и Филократ, нетрудно было отвести глаза большинству народа ловкой лестью, шуткой, резкой выходкой. В этом смысле очень характерна реплика Филократа или Демада в ответ на одно из обвинений Демосфена: «Не диво, что мы с Демосфеном не сходимся: он ведь пьет только воду, а я — вино!» Из этого видно, что демократия афинян вступила в такую стадию развития, для которой была характерна веселость, приветствовавшая подобные остроты. В сущности, эти продажные люди были опасны только потому, что могли укрываться за спинами порядочных. Была, кроме того, в Афинах и партия мира, состоящая из разнообразных элементов. Одни, к которым, например, принадлежал Эвбул, выше всего ставили материальное благосостояние и благоустроенное управление, которое, конечно, было несколько поколеблено политикой войны. Сторонников Эвбула было больше всего в кругах людей состоятельных. Были и такие, которые пессимистически относились к положению дел не только в Афинах, но и вообще во всей Греции и только потому, пожалуй, были настроены в пользу установления сносных отношений с македонскиму царем, что опасались войны с подобной воинской силой. Между такими пессимистами одним из самых честных, а потому и самых опасных, был Фокион. Он был знаком с войной и всюду довольно удачно выполнял свои долг; в житейском отношении он был безукоризнен, отличался солдатской простотой и полной неподкупностью; как бы для компенсации этих добрых качеств он позволял себе относиться с величайшим презрением к толпе и ко всем великим мастерам ораторского искусства. Как опытный в военном деле человек, он отлично понимал, что главное преимущество Филиппа заключается в его превосходно организованном и обученном войске. Но он принадлежал к людям, которые способны отрицать что-то только потому, что это мнение большинства, мнение толпы, мнение многих, в том числе весьма ограниченных и даже просто глупых людей… Когда его речь встречала одобрение, он каждый раз спрашивал у своих слушателей: «Разве я сказал какую-нибудь глупость?», и этот каламбур достаточно характеризует его нездоровый образ мыслей. Нечто иное представлял собой ритор Исократ, человек мирных устремлений, исключительно преданный своему перу, не представлявший какой бы то ни было партии, а только выражавший известные модные мысли и настроения. Это был человек небесталанный, но очень тщеславно относившийся к своему стилистическому искусству; прирожденный афинянин, он считал возможным в округленных фразах советовать своим землякам отказаться от своего морского могущества — от своей несчастной талассократии, в которой он видел главную причину всех бед. Более всего он хлопотал о распространении в обществе мысли, которая, несомненно, была пущена в ход из круга приближенных к Филиппу лиц: идеи общеэллинского похода против персов под предводительством македонского царя, предназначенного судьбой быть мстителем за всех греков. Так, конечно, мог думать македонский царь, но не афинянский гражданин. Ведь это значило — подчинить и Афины, и всю Элладу воле чуждого царя, даже не попытавшись вступить с ним в борьбу. Не так думал Демосфен — идеалист, но истинно государственный человек! Разница в воззрениях между ним и Исократом заключалась в том, что последний из преданий о великой борьбе с персами вынес только ненависть к персам, которые давно перестали быть опасными для Греции, как к варварам; а Демосфен всей душой еще жил духом той великой минувшей эпохи. Величие, которое присуще городской общине, подобной солоновским Афинам, при городском самоуправлении и господстве одного только закона, — вот что было ближе всего душе Демосфена. «Разве деспот не есть уже сам по себе враг свободного народа?» — восклицал он с гордостью республиканца-афинянина, который не мог примириться с мыслью, что «делами эллинов правит царь Македонии — страны, из которой прежде нельзя было получить даже порядочного раба!» А ему представлялось, что первенствующее место в Элладе должно принадлежать как почетное право его родному городу, свободному, просвещенному, преобладающему над всеми и в мире, и в войне, городу, на который он все еще смотрел глазами Перикла. Только так и мог говорить истинный патриот того времени, незнакомый с путями Провидения; и думать он мог только об общей коалиции всех элементов государства, в контакте с Персией как союзницей против Македонии.

Греческая мужская одежда.

Гиматий (слева) — плащ из шерстяной или льняной ткани, у мужчин закреплялся под правой рукой; юноша в коротком хитоне, надевающий гиматий (справа).

Греческая женская одежда.

Повседневный костюм (слева), праздничный костюм (справа).

Ему наконец удалось создать в Афинах значительную партию, которая стала поддерживать во всей Греции отношения со своими единомышленниками. Филипп воспользовался мирным временем, чтобы окончательно утвердиться в Фессалии, где он сначала правил, пользуясь влиятельными партиями среди знати, а с 342 г. до н. э. стал уже распоряжаться ею, как своей провинцией; он даже разделил ее на четыре тетрархии, в которые сам назначил тетрархов. Зато в Средней Греции он пока что не пользовался преимуществами своего положения: только в Эвбее он поддержал тиранию своих приверженцев в некоторых городах да в Пелопоннесе навязался в покровители недавно основанных там новых городов — Мессены и Мегалополя, а также старого противника Спарты — Аргоса и ее нового врага — Элиды. В 342 г. до н. э. он решил овладеть водными путями на севере или, лучше сказать, городами Перинфом и Византием, которые служили ключами к Пропонтиде и Босфору. Если бы ему это удалось, то ему ничего бы не стоило принудить город Афины к добрым отношениям, т. к. их важнейший торговый пункт на севере был бы у него в руках, и в то же время он мог бы в ближайшем будущем начать натиск на Персию в Малой Азии, тем более что время для этого натиска, по его мнению, уже настало. Он, конечно, знал, что, выступая против этих городов, он должен будет прийти в столкновение с Афинами, но, уже по опыту Олинфской войны, также знал, что, имея войско под боком, ему нечего особенно пугаться посылаемой издали афинской помощи. Однако в своем расчете он ошибся, и из этого видно, как еще нелегко было справиться с Грецией: от обоих городов, Перинфа и Византия, Филипп должен был отказаться. Ему оставалось только вступить в борьбу с Афинами непосредственно, воюя в Средней Греции. Там, в самом сердце Эллады, предстояло разрешение борьбы, и, не победив Эллады, нечего было, конечно, и думать о завоевании Малой Азии.

Значение неудачи, понесенной Филиппом в войне с северными городами, было преувеличено в Греции, в кругах, враждебных Македонии. Стали уже всерьез думать, что на время можно будет отдохнуть от опасений, внушаемых честолюбием Филиппа, и все радовались, что Афинам в борьбе за северные города удалось объединить несколько мелких эллинских государств и что неуспеху македонского царя способствовала даже помощь, оказанная Персией. На этого общего врага в Греции уже махнули рукой: рассказывали, что его флот уплыл куда-то на север, и что он сам около устьев Дуная ведет войну с каким-то скифским князем… А он как раз в это время и собирал силы для нанесения решительного удара. Не подлежит никакому сомнению, что повод к вступлению Филиппа в Элладу был ему дан подкупленными им сторонниками, среди которых самым ловким и хитрым был афинский посол на амфиктионийское собрание (весной 339 г. до н. э.) Эсхин. Чисто греческий спор из-за жалчайшего клочка земли подал повод к бурным прениям на этом собрании: буря поднялась из-за поля, некогда принадлежавшего жителям города Кирры. Над этим полем долгое время тяготело проклятие, но т. к. через него постоянно шли толпы паломников из Пелопоннеса и с запада, направляясь к Дельфийскому святилищу, то амфисские локры запахали это поле, застроили его домами, гостиницами и т. п. Бурное заседание по этому поводу привело даже к кровавому столкновению, при котором амфиктионийским послам было нанесено оскорбление со стороны разгневанных амфиссиев. Возбуждение, вызванное этим эпизодом, не утихало, и на осеннем заседании амфиктионийского совета интрига вышла наружу: царю Филиппу было поручено наказать амфиссиев. Он был назначен главнокомандующим в этой четвертой из Священных войн (339 г. до н. э.).