Читать онлайн «Всемирная история. Том 1. Древний мир». Страница 61

Демосфен. Античная мраморная статуя.

Демосфен путем долгого и ревностного изучения подготовился к призванию оратора по государственным вопросам и достойно завершил собой ряд великих государственных мужей свободной Греции. Он имеет полное право на это высокое место, т. к. идеальные воззрения соединились в нем с практичностью и способностью верно оценивать все достижимое и возможное. Напрасно многие пытались оспаривать это, приходя в конечном итоге к выводу, противоположному тому, что они отстаивали. Политика, которую он предлагал своему народу, легко могла привести к успеху, тем более, что планы Филиппа были исключительно его личными честолюбивыми притязаниями. Но, конечно, с той минуты, когда борьба против Македонии стала руководящей идеей политики Демосфена, для ее осуществления появилась большая помеха: он не мог быть деятельным участником этой борьбы, как некогда Мильтиад, Фемистокл, Кимон, Перикл и как его противник, царь Филипп; не мог потому, что не был ни воином, ни полководцем… Он был только оратором и знатоком финансов, управления, внешних отношений государства и, может быть, именно потому склонен недооценивать то, что составляло силу Филиппа, а именно военную сторону. В этом отношении Демосфен, кажется, был действительно идеалистом. Он верил в возможность порыва, который бы вновь, как в былые дни, увлек граждан на поле битвы, и даже побуждал их к тому своими пламенными речами. Он как будто не понимал, что те времена давно минули и поле битвы принадлежало теперь постоянным, правильно обученным армиям. Другую трудность он, конечно, не мог не признавать, но не мог ее устранить, хотя в ней, собственно, и заключалась вся тайна окончательного решения борьбы. Филипп в своей деятельности один произносил решающее слово и мог хранить его в тайне от всех, пока не наступало время привести планы в исполнение. В Афинах ни о какой тайне не могло быть и речи, и прежде чем будет принято какое-либо решение, нужно было выдержать целую словесную битву, исход которой бывал и сомнителен. То же происходило почти в каждом греческом городе, который мог быть вовлечен в антимакедонскую коалицию. А между тем и в Афинах, и во всей Греции было немало людей, которые все это отлично понимали и которые либо тотчас же отправлялись ко двору Филиппа, либо, подобно Фокиону, вступали в борьбу, не имея ни малейшей надежды на успех. Главной отличительной чертой Демосфена следует признать глубокую патриотическую веру в родной город, который в течение всего своего исторического существования ни в ком из граждан не выразил такой воодушевленной энергии, как в Демосфене.

В скором времени Филипп добился положения, весьма опасного для Афин. Он завладел в Фессалии важным портом Пагасы, откуда сильно влиял на Эвбею; на севере он угрожал Херсонесу, обладание которым было вопросом жизни и смерти для Афин с точки зрения северной торговли и подвоза съестных припасов из Афин. Важнейшим из греческих городов среди ближайших соседей Филиппа был Олинф, олинфяне сначала позволили Филиппу обольстить себя, потом стали опасаться за свою независимость и наконец обратились за помощью к афинянам. Здесь Демосфен давно уже указывал гражданам на опасность, грозившую со стороны Филиппа. Неоднократно, пока македонский царь готовился к осаде города, в Олинф посылалась помощь — 4 тысячи гоплитов-граждан, 10 тысяч наемников; против Филиппа пришлось сражаться и на Эвбее, но общей, последовательной войной, какой требовал Демосфен, эту войну назвать было нельзя, и в 348 г. до н. э. Олинф пал, уступив энергии македонского царя, которому в городе помогли предатели, каких во всей Греции было немало.

Завоевание этого могущественного города на севере немало способствовало расширению могущества Филиппа в этих местностях; но, с другой стороны, это завоевание усложнило проведение его политики, потому что теперь во всей Греции, а особенно в Афинах, его стали опасаться. Стало ясно, что далее дело не может идти так, как шло. Взятие Олинфа и беспощадное отношение победителя к побежденным, возбудившим яростный гнев Филиппа упорной обороной своего города, произвели переворот в общественном мнении Афин. Демосфен и его партия вышли теперь на первый план, и даже господствовавшая прежде партия примкнула к политической программе Демосфена и стала делать попытки создания общеэллинской коалиции против Филиппа. Эти попытки — искренние или демонстративные — не привели ни к какому результату. Об общем выступлении против Филиппа, о «пробуждении городов» напрасно было и думать, пока в Средней Греции, в самом сердце Эллады, продолжалась несчастная война.

Конный эллин. Прорисовка с парфенонского барельефа.

Здесь, после битвы 352 г. до н. э., новый предводитель наемников Фаалл вновь собрал войско в Фокиде и для этого окончательно вычерпал дельфийскую казну; благодаря этому фокейцы продолжали борьбу против не менее ожесточенных фиванцев, которые, наконец, обратились к посредничеству македонского царя, хотя до того времени упорно отвергали всякое посредничество. В этом случае Филипп выказал себя необычайно тонким дипломатом.

После падения Олинфа он сам сделал первые шаги к установлению желанного соглашения с Афинами. Среди его олинфской военной добычи были пленные афинские граждане, а в греческих городах по общему установившемуся обычаю сограждане, находящиеся во власти врага, всегда были предметом самых похвальных забот; к тому же и само время, и интересы торговли, и привязанность к удобствам жизни — все побуждало желать мира. Даже Демосфен вынужден был примириться с этим мирным настроением, тем более что сознательно враждебная Македонии партия всюду еще только начинала складываться, и как ему самому, так и его единомышленникам нужно было некоторое время, чтобы приобрести известного рода значение в городах. Особенно трудно было уладить два пункта: защитить от Филиппа союзного афинянам фракийского царька Керсоблепта, против которого Филипп уже предпринял поход, и порешить дело с фокейцами. С афинской стороны предполагалось настоять на том, чтобы как тот, так и другие были включены в условия общего мира. Это было тем более важно, что с решением этих двух вопросов было связано обладание Геллеспонтом и Фермопильским проходом. В мирном посольстве афинян присутствовали представители обеих партий, которые в данный момент наиболее ярко выражали их интересы: Эсхин и Филократ с одной стороны, Демосфен и Ктесифон — с другой.

Танцовщицы с тамбурином (тимпаном) и с кимвалами. Прорисовка с греческой вазы.

Результат посольства получился совершенно неожиданным: большинство афинских послов, намеренно или ненамеренно, дало Филиппу возможность провести их и оттянуть окончательное заключение мира до тех пор, пока он в военном отношении целиком не овладел положением и все его войско в полной боевой готовности не вошло в Фессалию, где, наконец, в двух часах пути от Фермопил, Филипп принес клятву в соблюдении мира — без малейшего упоминания в договоре о Керсоблепте и с подчеркнутым исключением из него фокейцев. Итак, сложная задача была теперь решена в его пользу. С настоящими же святотатцами, с ватагами наемников, он разделался очень легко. Он предложил им весьма выгодную для них капитуляцию, и возможно, что вскоре многие из этих наемников вступили в ряды его собственного войска: они очистили ему Фермопильский проход и вместе с лакедемонским вспомогательным отрядом удалились в Пелопоннес. Таким образом, путь в Фокиду был для Филиппа открыт. В Афинах, конечно, и не помышляли о подобных последствиях мира, заключенного с Филиппом! Поэтому настроение здесь быстро изменилось: афиняне приготовились к защите своих укреплений и вообще к войне, т. к., по общему мнению, в ближайшем будущем можно было ожидать нападения со стороны Филиппа. Но он был умен и всегда знал, в какой степени ему следует рассчитывать на успех, а потому и не подумал нападать на Афины; он наичестнейшим образом выполнил свою клятву, и афинские военнопленные, отпущенные им согласно договору, прибыли в свое отечество. Он исполнил только наказание, предназначенное осквернителям храма. Для несчастных фокейцев не было пощады. Есть основание думать, что, разоряя и опустошая Фокиду, Филипп действовал не столько по побуждениям своего корыстолюбия и мстительности, сколько допуская бесчинства и грабежи со стороны озлобленных врагов Фокиды, их же соседей и земляков. Сам он, в высшей степени владевший искусством самообладания и высокой умеренности, удовольствовался только одной наградой, в которой, впрочем, находившееся под его давлением амфиктионийское собрание не могло ему отказать: те два голоса в амфиктионийском совете, которые дотоле принадлежали фокейцам, были переданы ему и его потомкам. Таким образом, македонский царствующий дом был признан чисто эллинским владетельным домом. В данную минуту это признание было только ручательством за пополнение дельфийской храмовой казны тяжкими взысканиями, которые были наложены на несчастных фокейцев. И Филипп не спешил; он знал, что должно наступить время, когда он сумеет воспользоваться своими амфиктионийскими правами. Для него в высшей степени важно было уже то, что он был признан эллином, царем эллинского племени, эллинской силой, если так можно было выразиться (346 г. до н. э.).