Читать онлайн «История балтийских славян». Страница 67

2. Герборд. Если Эбон при описании жизни Оттона еще мог располагать некоторым запасом личных наблюдений и опытом, то Герборд в этом отношении уже вполне предоставлен руководству сторонних свидетелей: он был чужестранец и вступил в монастырь св. Михаила шесть лет спустя по смерти Оттона. Какие причины побудили его взяться за труд нового жизнеописания Оттона, об этом он не говорит, но можно полагать, что произведение Эбона не удовлетворяло его: он нашел непосредственного свидетеля и участника первой миссии, который рассказал ему о ходе событий несравненно обстоятельнее источника Эбона; он не был доволен и простыми монашескими воззрениями Эбона, и его литературными приемами, и потому, кажется, решился представить новое изображение подвигов лица, составлявшего предмет религиозного почтения и гордости бамбергского духовенства. Своему произведению Герборд дал форму диалога между Тимоном, приором монастыря св. Михаила, и Сефридом, пресвитером — монахом той же обители; первый рассказывает о домашних событиях, второй — о путешествии и деятельности Оттона у поморян, а также и обо всем, сюда относящемся. Подобно произведению Эбона, и Диалог Герборда разделен на три книги: во второй также излагаются события первого путешествия Оттона, в третьей идет рассказ о втором путешествии, первая книга содержит обзор церковной, монастырской и политической деятельности бамбергского епископа в разные периоды его жизни; наконец, заключительные главы третьей книги, странным образом, посвящены описанию рождения, воспитания и жизни Оттона до вступления его на епископскую кафедру. Источники Гербордова Диалога указаны им самим: прежде всего — это Тимон и Сефрид, реально существовавшие лица. Конечно, нельзя думать, что они передавали события и вели беседу теми самими словами, какие им приписывает Герборд; этого нельзя допустить уже и потому, что значительная доля рассказа о втором путешествии, как увидим, заимствована из письменного, стороннего источника, но нельзя также отвергать, что Тимон и Сефрид избраны в действующие лица Диалога не случайно и по своему непосредственному участию в предмете речи, потому именно, что биограф был им обязан важнейшими сведениями. Это естественное предположение вполне оправдывается и со стороны личности Тимона и Сефрида, и со стороны самого Гербордова рассказа. Тимон был воспитанником Оттона, пять лет находился у него в услужении, и до самой своей смерти (ум. 1162) не оставлял монастыря. Всегда будучи близок к епископу, он должен был быть хорошо знаком и с его монастырской деятельностью, и с обыкновениями его частной жизни. Согласно с этим, и все рассказы Тимона в Диалоге касаются или монастырской и домашней стороны жизни Оттона, или вообще его характера. Иное находим мы у Сефрида: как человек, проживший пятнадцать лет вместе с епископом, он хорошо знал обстоятельства его частной деятельности и жизни, но для него дороже были другие воспоминания. Когда Оттон собирался в первое путешествие к поморянам, он просил Удальрика избрать ему верного и способного к делу слугу. Тот указал на Сефрида клерика, который с высокими умственными качествами соединял важное по тому времени искусство писать. Оттон одобрил этот выбор: и хотя Удальрик принужден был за болезнью остаться дома, но Сефрид отправился с Оттоном и разделил все труды и опасности трудного предприятия. Воспоминания Сефрида об этом первом путешествии составляют содержание второй книги Гербордова Диалога: здесь на каждом шагу виден образованный очевидец событий, обстоятельный наблюдатель и верный свидетель. Некоторые происшествия переданы так живо и с такими правдивыми подробностями, что кажется, будто бы Сефрид записывал их по горячему следу: любознательность его не довольствуется внешним наблюдением явлений диковинных, бросающихся в глаза, она умеет отыскать и заметить и простые, но важные черты; умеет ухватить самую сущность их. Понятно, как важны для нас его свидетельства! Можно полагать, что Сефрид принимал участие и во втором Оттоновом путешествии, но в его описании Герборд руководствовался другими свидетельствами: он заимствовал из книги Эбона важнейшие показания Удальрика, о которых было сказано выше. Не желая, быть может, подвергнуться упреку в заимствовании, а иногда и вследствие недостаточного знакомства с предметом, Герборд нередко передает в неточном виде известия своего источника, но взамен того он рассказывает о некоторых событиях независимо и обстоятельнее Эбона и нередко дополняет его новыми данными, которые, быть может, идут от Сефрида и отличаются свойственной ему правдивостью. Отсюда видно, что хотя третья книга Диалога и не столь ценна, как вторая, но все же заключает в себе такие материалы, которым никак нельзя отказать в важности. Герборд был гораздо образованнее Эбона: с обширной начитанностью он соединял богословскую ученость, кроме того, обладал критическим умом, который не удовлетворяется простым фактом, но доискивается причин его. Как историк, он стоит гораздо выше Эбона, и нет причин думать, чтобы он стоял много ниже своего предшественника в желании точно передать известия источников и в стремлении к правдивости. Правда, как мы замечали, он искажает некоторые известия Удальрика, но, кажется, не с намерением исказить самый факт, а по особой, в средние века нередкой, причине: как образованный литератор, он стремится сообщить своему рассказу изящную литературную форму: простые известия своих источников он распространяет в картины, оживляет их драматическими положениями действующих лиц и психологическим анализом их поступков и побуждений. Словом, он хочет предложить не только назидательное, но и занимательное чтение. Этим стремлением к изящной литературной форме следует, по нашему мнению, объяснить и те длинные ораторские речи, которые Герборд нередко вкладывает в уста действующих лиц: здесь виден только ложный исторический прием, а не намеренное искажение действительности. Понятно, что при таком способе передачи известий источников, при отсутствии личного знакомства автора с делом, исторические ошибки и неточности были неизбежны; их у Герборда достаточно, но от ошибок до умышленного искажения фактов еще далеко, а тем более таких фактов, которые принадлежат совершенно чуждому миру и не возбуждают никакого желания нарушить их истину. Не замечая, чтобы Герборд заведомо и с намерением искажал показания своих источников, мы не имеем права отказать ему в доверии, но не можем, в то же время, и положиться на него безусловно: критика здесь необходима, она должна быть разборчива, но не имеет нужды быть подозрительной.

Из нашего рассмотрения произведений Эбона и Герборда открывается, что они друг друга взаимно дополняют. Обстоятельства первого путешествия Оттона переданы у Герборда подробно и со всей обстоятельностью очевидца и внимательного наблюдателя, у Эбона же рассказ о них неточен, наблюдения поверхностны и, за немногими исключениями, очень кратки; наоборот — второе путешествие, его происшествия и обстоятельства изложены у Эбона с основательностью непосредственного свидетеля, у Герборда же они в главном пересказываются со слов последнего и притом не всегда точно. Большего внимания заслуживают дополнения к ним Герборда, идущие, быть может, от Сефрида. Итак, во всем, что касается первой миссии — предпочтение должно быть отдано Герборду, касательно же второй — Эбону; тем не менее, не могут быть оставлены без внимания и известия Эбона о первом путешествии, и оригинальные прибавления Герборда ко второму: при всей краткости и кажущейся незначительности их, они, как свидетельства очевидцев, хотя бы смутные и неотчетливые, не только представляют важное пособие, но, по отчетливой критической проверке их другими известиями, получают и самостоятельное значение.

3. Прифлингенский монах. Вслед за Диалогами Герборда появилось вскоре и третье жизнеописание Оттона, судя по всем признакам — составленное каким-нибудь монахом прифлингенского монастыря. Произведение это имеет незначительную историческую ценность: большую часть своих известий автор заимствовал из Эбона и Герборда, то буквально списывая их свидетельства, то передавая их в сокращении. В описании некоторых обстоятельств он, однако, отступает от этих источников и, кроме того, иногда приводит такие факты, которые вовсе неизвестны ни Эбону, ни Герборду. По собственным словам прифлингенского биографа — он получил эти сведения от известных духовных лиц, но кто были они — остается неизвестным. Скорее всего, следует думать, что они не были из числа настоящих свидетелей, а принадлежали к посторонним почитателям Оттона, которых в то время было немало, особенно в бамбергской епархии. Им известно было о делах и подвигах поморянского апостола очень многое; даже более, чем было в действительности, потому что главным источником их сведений служило устное сказание. Рассказы о чудесных приключениях бамбергских миссионеров в отдаленной стране язычников распространялись быстро в среде монахов и духовенства; переходя из уст в уста, они, естественно, не могли сохранить своего первоначального вида и облекались поэзией; мало того — рождались новые легенды, далекие и от действительности, и даже от правдоподобия. Так сложился целый ряд монастырско-поэтических сказаний об Оттоне, и эти-то устные легенды послужили источником всех оригинальных известий прифлингенского биографа, по крайней мере — они имеют решительно сказочный, поэтический, но никак не исторический характер. Что касается до разногласий биографа с Эбоном и Гербордом, то им нельзя придавать особо важного значения: они объясняются отсутствием исторического смысла и основательного знакомства с предметом; чувство уважения к исторической истине и стремление следовать ей — совершенно незнакомы прифлингенскому монаху; он знает только требования рассказа и им одним хочет удовлетворить, передавая особенно видное, известное и поучительное из жизни Оттона; потому его перо свободно распоряжается сторонними показаниями и легко отдает предпочтение какому-нибудь малоизвестному легендарному рассказу перед ясными свидетельствами письменных источников.