Читать онлайн «История балтийских славян». Страница 66

Оттон был уже в преклонном возрасте, когда новая сильная и смелая идея овладела его душой: он решился идти к отдаленному народу Севера, чтобы вывести его из мрака язычества на свет божественной истины. Оттона не устрашили опасности трудного предприятия, с самоотвержением и свежестью юноши он взялся за него, настойчивостью, умом и любовью победил препятствия — и полный успех увенчал его славный подвиг.

"Епископ Оттон был преемником Оттона Великого в деле миссии Востока; но не мечом заставил он поморян принять христианство, а проповедью и, может быть, еще более — делами любви и добра. Дело епископа было прочнее, чем дело могучего оружия императора. Равным образом, Оттон бамбергский был и сознавал себя преемником св. Адальберта и сродных с ним по направлению духа иноков-пустынников, но он начал и исполнил свое дело не в том смысле, как понимали его эти подвижники, стремившиеся только к венцу мученичества: он дорожил успехом, о котором они мало заботились, он дружественно отнесся к народу, который желал обратить, они же, казалось, отступились и отвратились от порочного света" (Гизбрехт).

Жизнь еп. Оттона, обильная и внешними происшествиями и многими подвигами нравственного величия, после его смерти (в 1139 г.), недолго оставалась предметом одних устных признательных воспоминаний: еще были в живых его товарищи, прямые свидетели и участники трудов его, как появились три отдельных описания его жизни, произведения священника Эбона, схоластика Герборда и неизвестного инока прифлингенского монастыря.

Важные вообще, как источники истории средних веков, "Жизнеописания" Оттона бамбергского и в ряду источников истории и древности балтийских славян занимают не только видное, но, можно сказать, — главенствующее место. Тогда как все анналисты, не исключая даже Титмара и Саксона Грамматика, собирают расхожие слухи о славянах или знакомятся со славянским бытом, так сказать, внешним образом, во время войны и официальных отношений, спутники Оттона, от которых идут сведения его жизнеописателей, имеют возможность наблюдать жизнь славян в свободных, естественных ее проявлениях и при обстоятельствах, которые прямо вводят их в среду народного быта и его порядков. Правда, наблюдения эти не чужды случайного характера и некоторой монашеской брюзгливости: высшая цель миссионеров часто заслоняла их этнографическую любознательность, но при всем том — они сумели подметить в жизни славян многие важные черты и передать их правдиво и отчетливо.

Важность сообщаемых "Жизнеописаниями" Оттона сведений давно замечена и оценена наукою, но лишь с недавнего времени историческая критика располагает этими памятниками в настоящем, чистом их виде. Когда началось научное изучение источников средневековой истории, открыли и несколько жизнеописаний Оттона; но то были не первичные, современные изображаемым событиям произведения, а более поздние компиляции и переделки их. Самые замечательные и важные из них принадлежали аббату Андрею Лангу (писал в конце XV ст.) и так называемому Анониму. Заключая в себе новости несомненной достоверности и древности, Сборники Андрея и Анонима надолго удовлетворили историческую пытливость ученых, и компиляция или переделка долго принималась за непосредственный источник. Исследование Перца (Monumenta Germaniae historica) возбудило новые поиски в этом отношении, но они не привели к успешному результату. Первоначальные "Жизнеописания" не отыскались. Тогда, принимая во внимание все, уже известное, обратились к решению вопроса о составе сборников. Рассмотрев, с пристальным вниманием к самым мельчайшим подробностям, текст андреевских Сборников и сличив с ними переделку Анонима, Клемпин пришел к заключению, что Андрей буквально списал два произведения Эбона и Герборда, современников Оттона. Весь агиографический труд компилятора заключался в том, что он смешал отдельные части двух древнейших источников, вставил особое сочинение ученика Герборда и прибавил ко всему этому свои вступительные посвящения. Изыскания Клемпина не ограничились одним общим заключением: он отметил и указал несомненные признаки, по которым можно было определить, что собственно принадлежало Эбону и что написано Гербордом. Так появилась возможность восстановить утраченные тексты древнейших памятников. Этот труд и был предпринят для собрания Перца — Р. Кэпке. Он проверил заключения Клемпина по многим рукописям сборных "Жизнеописаний", устранил дополнения компиляторов и, приведя в естественный исторический порядок отрывки, напечатал свою реставрацию памятников в XII томе "Monumenta Germaniae historica". Вскоре счастливый случай помог Гизебрехту младшему (Вильгельму) отыскать и отдельный текст Гербордова "Диалога". Открытие оправдало вполне заключения Клемпина и реставрацию Кэпке: последняя, и то, только в "Диалоге", отступала от настоящего текста, главным образом, во внешнем расположении материала; во всем же существенном, исторически важном — они сходились буквально. Но вместе с тем, открытый памятник предлагал несколько новых исторических данных, опущенных Андреем и потому — не вошедших и в реставрацию Кэпке. Важность этих данных побудила последнего предпринять новое издание Гербордова произведения. В то же время, и Ф. Яффе опубликовал свою рецензию текста обоих памятников, не отступающую, впрочем, ни в чем существенном от реставраций Кэпке.

Так, можно сказать, только теперь наука получила возможность правильно воспользоваться двумя столь важными источниками славянской древности!

Рассмотрим отдельно каждое "Жизнеописание" с точки зрения источника славянской древности и истории.

1. Эбон. О личности Эбона известно немногое: он был монахом и священником монастыря св. Михаила в Бамберге и здесь, около 1151–1152 г., решил описать, в назидание потомству, деяния Оттона. Труд свой Эбон разделил на три книги: в первой он изложил события жизни, церковной и политической деятельности Оттона до времени его поморской миссии, во второй — он сначала рассказывает о прежних неудачных попытках христианской проповеди в славянском Поморье, о том, как у Оттона явилась мысль и созрела решимость снова предпринять это трудное дело, затем — подробно передает весь ход первого путешествия; в третьей книге заключается повесть о втором путешествии бамбергского епископа к поморянам, кратко указываются черты последней монастырской деятельности Оттона и обстоятельства его кончины. Судя по некоторым местам биографии, Эбон еще застал Оттона в живых, видел и знал его лично, но этот личный источник сведений биографа — не богат и не разнообразен: или Эбон не был очевидцем блестящего периода деятельности Оттона, или же он стоял совершенно в стороне от событий, только все, принадлежащие его личному опыту и наблюдению, известия ограничиваются немногими заметками о мелких домашних происшествиях жизни Оттона, напротив, все важное — почерпнуто из посторонних источников. Определить их — не трудно. Оставляя в стороне первую книгу, как чуждую нашему предмету, во второй мы замечаем три различных источника: рассказ о прошлой миссионерской деятельности в стране поморян, о причинах, побудивших Оттона к путешествию и приготовлении к нему — принадлежит священнику Удальрику; все описание первого путешествия идет, по всей вероятности, от самих спутников Оттона; наконец, двенадцатая глава книги заключает в себе отдельное послание Оттона к папе Каликсту II. Вся третья книга, за вычетом, быть может, незначительного заключения, списана с показаний того же Удальрика. Так как историческая ценность произведения Эбона стоит в прямой зависимости от степени достоверности его источников, то мы обязаны внимательно осмотреть последние. Удальрик, священник основанной Оттоном церкви св. Эгидия, находился в самых близких отношениях со своим епископом, когда Оттон задумал идти к поморянам, он прежде прочих избрал себе в товарищи Удальрика и его первого призвал для обсуждения предприятия. Внезапная болезнь помешала ему, однако, принять непосредственное участие в первом путешествии Оттона, зато во втором — он является прямым сподвижником поморянского апостола и разделяет все его труды. Таким образом, свидетельства Удальрика, как лица близкого к Оттону и непосредственного очевидца всего происходившего и встречавшегося во время второго его путешествия, не могут не внушать доверия, тем более, что он был наблюдатель хорошо образованный и правдивый. Известия Удальрика, насколько можно судить по их пересказу у Эбона, сосредоточивались, главным образом, на личности Оттона, делах его и событиях, непосредственно к нему относившихся. Отдавшись интересам своего патрона, Удальрик как будто сдерживает свои побочные воспоминания, он редко вдается в них и еще реже останавливается на их подробностях, он замечает и указывает только необыкновенное и потому так часто минует важное, хотя и обыденное. Отсюда — некоторая скудость или сжатость его рассказа, доходящая порой до полной неясности. Вообще, жизнеописатель в Удальрике значительно перевешивает наблюдателя-путешественника, но при всем том сведения, им приводимые, имеют для нас очень важное значение: они отмечены чертами такой внутренней правды, которая исключает всякую мысль о преднамеренном искажении или приукрашивании действительного; что передает он, то было в действительности, образованность дает ему правильную меру оценки явлений и порядков чуждого быта, и если иногда он слишком доверяет слуху, или позволяет себе комментарии, то делает это весьма осторожно и тем дает средства отличить действительные факты от случайных толкований их или устной интерпретации. Иное следует сказать о том разделе Эбонова труда, в котором излагаются ход и обстоятельства первого путешествия Оттона. От кого бы жизнеописатель ни получил эти сведения: записал ли он их со слов какого-нибудь спутника Оттона, собрал ли из разных источников, во всяком случае, это не был надежный свидетель, а эти источники — источники недостоверные. Кроме ошибок и неточностей в передаче событий, рассказ носит на себе такие признаки потускневшего, смутного воспоминания, которые прямо указывают, что свидетель не принадлежал к числу точных, образованных наблюдателей: круг его умственных интересов — узок, он не дорожит действительностью и ее подробностями, он ищет только чудеса и любит рассказывать о них с особенной обстоятельностью, так что, устранив из этой части биографии чудесное, историк получает сухой, бессвязный и очень неточный рассказ о первом путешествии Оттона. Правда, и здесь есть кое-какие сведения, которыми исследователь славянской древности должен воспользоваться, есть цельный рассказ, важный для него по своим подробностям, но первые должны быть предварительно проверены по другим источникам, последний же — единственное место во всей второй книге, где обнаруживаются черты самого действующего лица. Что касается до письменного акта или послания Оттона, то подлинность его не может подлежать ни малейшему сомнению, но содержание — требует критики. Оттон дает папе отчет о результатах своей миссии и представляет перечень своих наставлений поморянам и лютичам, между прочим — он запрещает им и исполнение некоторых языческих обрядов. Можно предположить, что такие запрещения указывают на факты славянского язычества, ибо запрещать всего ближе то, что практически существует в самой жизни; но это мнение будет поспешно. Действительно, в акте есть несколько прямых указаний на славянские языческие обычаи, но есть и общие запрещения, целиком взятые из апостольских и церковных постановлений, и только примененные или обращенные к славянам в силу общего средним векам понятия о том, что явления язычества везде одни и те же, т. е. везде исходят от духа злобы. Возвратимся к Эбону. Естественным представляется вопрос, как воспользовался биограф своими источниками: передал ли он их в том самом виде, как получил, или изменил их сообразно каким-нибудь своим особенным взглядам и видам. Этот вопрос разрешается только приблизительно. Эбон был человек до известной степени образованный: он хорошо знает священное писание, знаком также и с классическими писателями, но общий уровень его воззрений на мир и историю не возвышается над монастырскими понятиями того времени, его интересы — интересы отшельника, его ум склонен к сверхъестественным объяснениям, его поэтическая фантазия легко отдается чудесному и предпочитает его обыденности; но в то же время Эбон — человек правдивый, любящий истину и далекий от всякого умышленного обмана. Потому, если позволительно, и даже должно — думать, что под его благочестивым пером некоторые известия источников могли сократиться, потускнеть в своих красках и принять чуждое им освещение, то полностью следует отбросить мысль о каком-либо намеренном с его стороны искажении этих известий. Природа Эбона была слишком проста для такого поступка.