Читать онлайн «История Кубанского казачьего войска». Страница 87

Таким образом, по крайней мере, половина всех станиц явно противилась выселению казаков на Кубань, часть обусловливала свое нежелание дать переселенцев разными оговорками, часть станиц, хотя и подчинилась требованиям начальства, но с колебаниями, и только 17 станиц из 103, или 16 %, беспрекословно послали переселенцев на Кубань.

5 марта 1794 года Войсковое Гражданское Правительство войска Донского донесло графу Гудовичу, что повсюду в войске наступила тишина и спокойствие и что поэтому Войсковое Правительство приступило к подготовлению переселения казаков на Кавказскую линию.

Донская область была успокоена, но волнения казаков не ограничились донскими станицами, а отразились на казачьих полках, расположенных далеко за пределами Дона. В то время, когда казаки, назначенные уже к переселению, готовились к передвижению на Кубань, в далекой Таврии обнаружилось движение, замершее на Дону.

12 мая полковник Кумшацкий через нарочного донес войсковому атаману Иловайскому, что поручик Сабов, преследовавший бежавших из полка Денисова казаков, настиг их 1 мая при слободе Хвощовке Екатеринославского наместничества. С помощью местных жителей и своего отряда он выстрелами картечью из пушки и пулями из пистолетов разбил казаков и захватил 90 человек с двумя знаменами. Сколько казаков при этом было убито, неизвестно, но часть их бежала и из них три было изловлено. О поимке остальных, более 15 человек, сообщено было Чугуевским полком, занявшим позицию около донецких станиц. В дополнение к этим сведениям 14 мая Иловайский доносил Гудовичу, что секунд-майор Фомин настиг беглецов на ночлеге вблизи станицы Луганской, захватил из 25 человек 15 и отобрал у них три знамени. 12 мая к нему явились сами два беглеца, затем доставлены еще три казака, бежавших после стычки у слободы Хвощовки, и при этой слободе, как установлено было впоследствии, убито три казака. От генерала Розенберга получено было в то же время сообщение, что под 5 мая бежало из полка Грекова 28 казаков, расставленных по почтовым пунктам. По последующим сведениям, число бежавших доходило до 45 человек. О поимке этих бежавших было сообщено полковникам Кумшацкому и Кошкину, донским сыскным начальникам, а также генералу Платову и князю Щербатову.

25 мая Щербатов сообщил из станицы Нижнечирской Гудовичу, что для задержания 55 беглецов из полков Денисова и Грекова, расположенных в Таврии, учрежден между Доном и Донцом кордон. Около этого времени поймано было уже 12 человек, немного осталось еще отыскать, как сообщал Щербатов. Между тем из рапорта от 27 мая Иловайского Гудовичу видно, что кроме бежавших вначале из Таврии 160 казаков генерал Розенберг уведомил Иловайского о побеге еще более 60 человек. И действительно, 22 мая эта вторая партия была настигнута в пределах уже Донского войска командой старшины Гнилозубова, посланной Суворовым из полка Екатеринославского войска Петра Платова. Беглецы, в количестве 65 человек, сдались команде без сопротивления. Не розыскано было только 19 казаков, список которых войсковой атаман послал главнокомандующему Гудовичу, предполагая, что беглецы могут проникнуть в казачьи полки, расположенные по Кавказской линии. В числе этих неразысканных беглецов скрывались и главные зачинщики побега – казаки станицы Цымлянской Елисей Саранчин и Федор Ворков.

С поимкой беглецов из Таврии были закончены и меры по успокоению казачьего населения в Донской области. Волнения, вышедшие наружу из казачьей жизни, по-видимому, снова скрылись в глубине тайников казачьего быта.

Таковы были те волнения, которыми сопровождалось переселение донских казаков на Кубань.

По времени волнений и по их характеру их можно разбить на три периода – на период побега казаков с Кубани под предводительством Белогорохова, на волнения, охватившие главным образом пять крупных раскольничьих станиц, и на побеги из Таврии. Последний период, впрочем, малозначителен и недостаточно характерен, но зато в первых двух периодах казачий дух волнений вылился в довольно яркой и определенной форме.

На первых по времени волнениях ярче, чем на последних, отразились казачьи архаические порядки и стремления массы к восстановлению их. Казаки в уходе с Кубани видели не нарушение военной дисциплины и тем более не дезертирство, а свое естественное право, вытекавшее из казачьих обычаев. Как и в прежние времена, казаки выбрали себе начальников и предводителей, унесли с собой полковые знамена и бунчуки, решали дела только в войсковом кругу и требовали от войскового атамана официальных распоряжений, которыми их уход с Кубани признан был бы роспуском по домам. Крупная и энергичная фигура Белогорохова дышит проникновенным убеждением важности принятой на себя роли казачьего предводителя. Так держал он себя, когда сдавал знамена войсковому атаману, когда отстаивал казачьи интересы, когда, наконец, встретился лицом к лицу с грозными представителями военного суда. «Никакому суду я не подчиняюсь, кроме суда Государыни Императрицы», – заявляет Белогорохов и отказывается давать какие-либо показания.

Так, как Белогорохов, смотрели на свой протест и все казаки. Не желали идти снова на Кубанскую линию, потому что считали себя распущенными по домам войсковым атаманом после выполнения очередной службы. Точно так же в волнениях пяти станиц красной нитью проходили убеждения в правоте казачьих требований. Мы не идем против высшей государственной власти, заявляли станичники, и готовы на военной службе головы сложить за Государство и Царицу, но не отрывайте нас от родной земли, которая заслужена кровью нашей и наших предков и указана нам царем Иваном Васильевичем. Мы будем до последней крайности отстаивать свои законные права.

Наконец, казаки, ушедшие домой из Таврии, просто «потянули» за войском, шли, чтобы объединенные общими казачьими интересами отстоять их сообща, целым войском.

Вот та основная подкладка, на которой разыгрались казачьи волнения на Дону в 1792—1794 годах.

Разлад и несоответствие между исконными казачьими порядками и охватившей уже казачество общей военно-государственной системой сказался сразу. Требования казаков, и в особенности их активные поступки, были уже нарушением основного начала этой системы. Правительство, однако, колебалось. Из Петербурга посылались бумаги, в которых власти чуть не просили повлиять на казаков, чтобы они, хоть на время и для виду, вернулись на Кубанскую линию, за что им сулилось полное прощение. Сила народной идеи и требований казалась еще мощной и живучей, несмотря на разрушение Запорожской Сечи и подавление пугачевщины.

Преимущества бытового казачьего уклада на Дону также выразились рельефно. Запорожскую Сечь, концентрировавшую свои силы в одном месте, было легко взять и окружить многочисленными войсками; но справиться с пятью казачьими станицами представлялось князю Щербатову на месте и графу Салтыкову в Петербурге уже делом в высшей степени сложным и трудным.

Но было одно, чрезвычайно важное обстоятельство, помогшее довольно легко справиться с волновавшимися казаками. Это – расслоение казачества на две группы: на казачью старшину и на рядовое казачество. Только в первый момент казачья старшина, в лице войскового атамана и двух генералов, попавших в официальные документы, склонна была действовать заодно с рядовой массой. И в начале движения и впоследствии к этой массе примкнуло очень немного чиновных казаков, да и то только хорунжие, сотники и есаулы – все мелкая сошка. Но очень скоро сами казаки хорошо поняли, что разъединяло их с казачьей старшиной. Последняя отделилась уже от массы не только своим ранговым положением, но и материальными преимуществами. Старшина захватила часть земель и поселила на них крепостных крестьян, которых, как об этом уже упоминалось, казаки предлагали переселить вместо себя на Кубань.

Итак, следовательно, переселение донских казаков в нынешнюю Кубанскую область совершилось в ту пору, когда на Дону фактически сложились уже два класса казачества и когда интересы этих классов уже резко расходились. Обстоятельство очень важное для уяснения тех форм, в которые должна была вылиться казачья жизнь в новом крае – на Кубани.

Не успели еще окончательно улечься казачьи волнения, как военная администрация деятельно принялась за переселение донских казаков на Кубань. Апреля 3‑го 1794 года граф Салтыков писал главнокомандующему на Кавказе Гудовичу, что, с восстановлением порядка на Дону, следует переселить три тысячи казачьих семей на Кавказскую линию. Ввиду отсутствия строений и трудности вообще переселения столь значительной массы людей, Салтыков считал возможным ограничиться пока переселением одной тысячи семей исключительно из тех пяти станиц, которые стали во главе казачьих волнений. Чтобы не отягощать излишними работами людей, граф советовал уменьшить работы по постройке крепостей и укреплений. В мае 1794 года Войсковое Гражданское Правительство вой-ска Донского сообщило графу Гудовичу, что уже 12 апреля состоялось назначение тысячи семей на переселение по станицам Кобылянской, Нижне-Чирской, Верхне-Чирской, Пятиизбянской и Есауловской, оказавшим наибольшее упорство при волнениях. К этим же станицам присоединена была еще Глазуновская, для усмирения которой посылался особый отряд. Одним словом, к выселению на Кубань назначены были исключительно «бунтовщики», но и из них были выделены зачинщики, преданные суду.