Читать онлайн «История Кубанского казачьего войска». Страница 81

Со своей стороны, войсковой атаман Иловайский послал Гудовичу письмо, в котором явно выгораживает из этой неприятной истории себя и всячески старается сгладить резкие черты в поведении взбунтовавшихся казаков. По его словам, продолжавшееся в течение целого дня 1 мая «волнование» казаков «привело всех сограждан в ужасный страх». «Казаки, – пишет Иловайский, – искали собственно моей головы», обвиняя одного его в том, что их выселяли без очереди и жребия на Кубань. Если бы атаман поступил со своей стороны строго, то дело не обошлось бы без кровопролития и невинных жертв.

Атаман прибегнул поэтому не к оружию, «а к единой ласковости и увещаниям» и усмирил, наконец, тем, что склонился на их требования к роспуску их по домам, обнадеживши, что будет ходатайствовать «о прощении их поступка и об избавлении их от поселения». Другими словами, войсковой атаман дал полное удовлетворение взволнованным казакам и выполнил все требования их, и в довершение всего лично отправился в Петербург отстаивать интересы казачества.

Такое нетактичное и несогласное с правилами военной дисциплины поведение атамана было, несомненно, самой разум-ной мерой успокоения взволнованных казаков. И войсковой атаман, и другие казачьи генералы хорошо понимали, на какой горючей подкладке разыгрались волнения казачества. Были нарушены исконные казачьи обычаи и права. Волнения, заставившие 400 казаков Поздеева, Луковкина и Кошкина полков уйти с Линии, могли охватить все донское казачество. Да и сами казачьи генералы Иловайский, Мартынов и Луковкин в душе считали справедливыми требования казаков, как это видно из их нерешительных и полусочувственных действий.

В сущности, плохо и поверхностно задуманной мерой заселения Кубанской линии отбывшими очередную казачью службу полками нарушались такие обычаи и порядки, на которых строилась и покоилась вся жизнь донского казака. И петербургская военная бюрократия, и командующий на Кавказе войсками генерал-аншеф Гудович не понимали, что творили, и наверное были незнакомы с бытовыми условиями казака или считали излишним входить в рассмотрение их. Привыкши произвольно распоряжаться на военном поле не отдельными лицами, а целыми полками и отрядами, и передвигать их с места на место, как пешки, они, не стесняясь, распорядились зачислить в переселенцы целых шесть донских полков, отбывших очередную службу на Линии. Это было так удобно и легко. Стоило только распределить отдельные полки по разным частям Линии и переправить к ним жен, детей, стариков, старух, скот, имущество и разного рода домашнюю рухлядь, – и переселение готово. Появится живой оплот по Кубани от беспокойных горцев. Но у живого оплота грубо были затронуты самые чувствительные струны общественной жизни.

Все донские казаки строили свою личную, семейную и хозяйственную жизнь по одним и тем же общим для всего войска порядкам: одни части казаков оставались на дому, а другие отправлялись по очередям на службу, например, на три года или на время похода, кампании. Дома в таких случаях семья жила и вела хозяйство с расчетом на возврат рабочей силы через определенный срок, а сам казак, состоя на службе, запасался скотом и имуществом у черкесов при набегах на них.

Таким образом, и дома, и вне его у казака все принаравливалось к определенной очередной службе. И вот эти-то расчеты казаков нарушены были начальством. Тут казаку обидны были, конечно, не столько материальные убытки и потери, сколько нарушение всего строя его бытовой и обычно-правовой жизни. Казаков лишали веками освященной самостоятельности во внутренних их порядках и взаимоотношениях. Вот почему рядового казака поддерживал и казак чиновный, и даже сам войсковой атаман, категорически указавший в своем приказе на нарушение казачьих «привилегий». Иловайский хорошо понимал, что заваренную Белогороховым и его товарищами кашу придется расхлебывать всему войску. Так и случилось.

Побеги с Кубани не прекратились с приходом партии Белогорохова в Черкасск. Казаки небольшими партиями продолжали уходить с Линии до половины июня. Так, капитан 2‑го егерского батальона Асеев донес полковнику Тараканову, что казаки Кошкина и Луковкина полков оставили самовольно посты при редантах Скрытном, Кубанском, Державном, Убежном, и Недреманном и «бежали» на Дон, и что посты Кубанский и Скрытный поэтому пришлось занять карабинерами Каргопольского эскадрона. В остальные укрепления, как в Темнолесский ретраншемент, приходилось производить разъезды за неимением казаков. Взамен донцов были присланы в небольшом количестве уральцы.

Начальник гарнизона на Вестославском редуте секунд-майор Тетюнин 11 июня донес графу Гудовичу, что в погоню за шестью бежавшими донскими казаками он послал прапорщика Есипова с семью казаками; но безуспешно проскакав за беглецами 22 версты до редута Верхне-Егорлыцкого, Есипов принужден был возвратиться обратно, так как сопровождавшие его донцы нарочно сдерживали лошадей, чтобы дать время своим землякам скрыться от преследования.

Тот же Тетюнин задержал 3 июня с помощью эскадрона Нарвского карабинерного полка 20 казаков, намеревавшихся бежать из полка Поздеева.

В Прочном-Окопе побег 30 казаков Кошкина полка предотвращен был отобранием у них лошадей. Чтобы удержать от побега казаков Поздеева полка, расположенных у Григориполиса, прислан был пикет из 24 егерей, но около полуночи семь казаков убежало и их не удалось поймать за темнотой ночи.

Около того же времени бежало на Дон из Царицынского редута 20 казаков и из Ладогского редута 9 казаков. Для поимки бежавших были посланы целых два эскадрона Таганрогского полка с орудием и 15 хоперскими казаками. Отряд этот не нашел, однако, «следа» бежавших казаков, а направился к Григориполису, намереваясь здесь отобрать у казаков лошадей.

Из Терновского редута бежало 7 казаков, но их нагнала команда карабинеров майора Кауфмана, и «те казаки, не давшись в руки, сами поворотили к Григориполису в полк». Здесь у них было отобрано оружие и сами они взяты под караул.

Июня 16‑го ротмистр Фишер, посланный с командой карабинеров для преследования бежавших казаков, заметил партию казаков у реки Егорлык и окружил ее карабинерами после переправы через эту реку. Сначала Фишер попробовал уговорить казаков, но это привело их в такое раздражение, что они начали стрелять в него. Тогда, по команде Фишера, карабинеры дружно бросились на казаков, смяли их и захватили всю партию в 37 человек; ночью, однако, два казака успели уйти и скрыться. Партия была арестована, и генерал-майор Булгаков, признавши их виновными в покушении к побегу, приказал «в страх другим, а им к воздержанию», наказать плетьми перед полком. Также в «страх другим, а им к воздержанию» тот же генерал Булгаков велел наказать плетьми перед полком 7 казаков, бежавших с редута Терновского.

Общее число бежавших из трех полков, расположенных на Линии, по спискам, доставленным графу Гудовичу, простиралось до 784 человек, в том числе полка Поздеева 330, полка Луковкина 241 и полка Кошкина 213 человек.

Уход с Линии казаков в сильнейшей степени ослабил военные резервы по Кубани. Помимо недостатка в людях, трудно было положиться на оставшихся на Линии донцов, явно разделявших взгляды Белогорохова и его партии. Охрана передовых постов по Кубани поэтому поручена была регулярной кавалерии, но последняя была неподготовлена к этому роду службы, составлявшему специальность казаков. Можно полагать, что черкесы не знали о побеге донских казаков и временном ослаблении Линии и потому только не воспользовались этим обстоятельством для своих набегов. Командующий войсками Гудович продолжал постройку крепостей и укреп-лений по всей Линии. Кубанская линия подготовлялась к заселению и ждала своих переселенцев.

Между тем волнения, вызванные казаками полков Поздеева, Луковкина и Кошкина, не угасли окончательно, отразившись в других местах в других формах.

После отъезда в Петербург войскового атамана Иловайского его место заступил генерал-майор Мартынов. Другой генерал, князь Щербатов, находившийся с регулярными войсками в крепости Ростовской, имел непосредственное отношение к казачьему возмущению в качестве командира кубанского корпуса, в состав которого входили волновавшиеся донские полки. Все время князь Щербатов внимательно следил за событиями, имевшими место в Донской области, и явно негодовал на казачью администрацию за ее медлительные и нерешительные по отношению к бунтовщикам действия.

Очень интересная переписка завязалась по этому поводу у Щербатова с Мартыновым. Первый взял на себя руководящую роль, несмотря на старшинство Мартынова, и бесцеремонно позволял себе обвинять исполнявшего обязанности войскового атамана в упущениях. Так, князя Щербатова возмущали прежде всего те слухи, которые циркулировали между казаками в виде легенд, волновавших свободолюбивое казачество. Сообщая Мартынову, что Черкасск, в котором находился этот последний, посещается мелкими партиями бунтовщиков, Щербатов иронически спрашивает Мартынова, известно ли ему о «неистовом возмутителе», который грозит взбунтовать всю Донщину, взять Таганрог и крепость Азовскую и Св. Дмитрия и натворить вообще всевозможных бед. В этом сообщении регулярного генерала к казачьему сквозит явное недоверие к представителю казачества, которого он, между прочим, просит ничего не скрывать от него.