Читать онлайн «История Кубанского казачьего войска». Страница 79

Но другому плану правительства о переселении донских казаков на Кубань, плану быстрому и скороспелому, не суждено было так же быстро и беспрепятственно осуществиться. И это понятно. Тут пришлось иметь дело не с бревнами и просеянной землей, а с живыми людьми и целым укладом народной жизни. Нужно было переселить на Кубань донцов, которые не хотели этого. Между тем правительство, после разрушения Запорожской Сечи и подавления пугачевщины, привыкло к решительным мерам против казачества и не считалось с его интересами. На казаков смотрели, как на беспокойный государственный элемент, и не стеснялись с ними. При переселении донцов на Кубань, помимо явной несправедливости поселения на Кавказе казаков, отбывших здесь очередную службу, как тяжелую повинность, правительство не захотело считаться с обычными порядками казаков по наряду их на службу и на переселение; оно даже не известило, кажется, атамана Донского войска о проектируемом выселении донских казаков на Кубань. По сложившимся у Донского войска обычаям, как отправление казаками службы, так и в особенности выселения с родины производились по очередям и по жребию. Наряды правильной и регулярной службы велись поочередно известными частями войск, и в конечном результате получалось, что каждая часть войска участвовала в более или менее равномерном отбывании военной повинности. Когда же казаку приходилось жертвовать более серьезными и трудно поддающимися очередной системе интересами, как, например, при переселении на другие места, тогда казаки бросали жребий. В описываемом случае колонизации Кубанской области донскими казаками правительство бесцеремонно нарушало именно эти порядки, без всякой нужды в том. Оканчивая службу на Кубани, казаки с нетерпением ожидали того дня, когда распустят их по домам, а на смену им придут другие очередные полки. И вдруг получается распоряжение навсегда оставить на Кавказе этих чающих возвращения домой донцов. Вполне понятно, что казаки взволновались.

В эту именно пору три донских полка – Поздеева, Луковкина и Кошкина, – отбывшие свою трехлетнюю очередную службу на Линии, должны были смениться новыми тремя полками Давыдова, Реброва и Алексея Поздеева. Мелкими командами служившие полки занимали кордонные посты по Кубани и распределены были частями при отрядах регулярных войск. Полк Поздеева, или атаманский, в начале мая 1792 года стоял лагерем около Григориполисского укрепления, а части этого полка находились при редутах Ладожском, Казанском, Царицынском, на р. Егорлыке, Терновском и Расшеватском. Штаб полка Кошкина расположен был при Недреманном ретраншементе, а отдельные части Кошкина и Луковкина полков занимали посты при редутах Скрытном, Кубанском, Державном, Убежном и при Недреманном ретраншементе. Из шедших на смену полков прибыл только полк Давыдова, расположенный у Темишбека; полки же Реброва и Алексея Поздеева были задержаны на Дону в момент казачьих волнений. Вообще же, следовательно, донцы стояли не целыми полками в определенных местах, а были разбиты на части и разбросаны на огромных пространствах. Это, однако, не помешало их объединению на почве возникших волнений.

Общее недовольство казачества выразилось в наиболее острой форме прежде всего в атаманском полку Поздеева. Получивши от генерал-майора Савельева распоряжение о назначении полком известного количества рабочих для рубки леса и постройки домов, казаки отказались исполнить это распоряжение. Напрасно местные власти и казачьи офицеры уговаривали их подчиниться начальству. Казаки не послушались, и волнения, охватившие атаманский полк, быстро распространились и на другие полки. Казаки стали устраивать тайные сходки и остановились на мысли об уходе на Дон. Во главе недовольных стал казак Поздеева полка Екатерининской станицы Никита Иванович Белогорохов. Это был человек энергичный, решительный, готовый грудью стать за казачьи порядки и умевший влиять на массы. У администрации он был уже меченым человеком. В архивных документах были глухие указания на то, что Белогорохов, родившийся в Пятиизбянской станице, был выслан на временное поселение к Таганрогу или Азову вместе с другими семействами за какое-то «дурное поведение». Отсюда его переселили во вновь устраивавшуюся станицу Екатерининскую, в которой он, по словам архивного документа, «и поныне дурного поведения». В это время Белогорохову было около 40 лет. Это был мужчина высокого роста, «лицом и корпусом сух, собой рус, борода русая же, не великая, глаза серые», как описан он в одном из исторических документов.

Белогорохов высказал товарищам соображение, что, вероятно, их приказали поселить на Кубани не по царской воле, а по желанию войскового атамана, считая последнего виновником нарушения казачьих порядков. Поэтому он советовал казакам обратиться за разъяснениями к войсковому атаману, настаивать на отмене состоявшегося распоряжения о поселении на Кубани служивших здесь полков, а в крайнем случае взяться даже за оружие. Казаки, горевшие естественным желанием возвратиться поскорее домой, разделяли соображения своего вожака и сочувствовали его намерениям. В атаманском полку поэтому Белогорохов сразу же избран был предводителем, и полк беспрекословно подчинился его распоряжениям. Помощником его считался казак Фока Сухоруков. В полку Кошкина главой протестующих казаков избран был казак Трофим Штукарев. Позже, когда объединились казаки всех трех полков – Поздеева, Кошкина и Луковкина, – главенство единогласно признано было за одним Белогороховым. Объединенные донцы решили прежде всего узнать на месте, действительно ли прислана на Дон Высочайшая грамота о переселении их на Кубань. Трем избранникам – Фоке Сухорукову, Степану Моисееву и Даниле Елисееву – поручено было отправиться тайно в Черкасск. 22 мая явились они неожиданно к войсковому атаману Иловайскому. Но прежде, чем возвратились посланцы из Черкасска, казаки, около 19 или 20 мая, захвативши с собой 15 знамен и бунчуков, двинулись в количестве около 400 человек на Дон, оставивши на месте своих офицеров. Едва ли к этому было подготовлено начальство. До того казаки только явно не хотели выходить на работы для рубки леса.

Извещенный об уходе казаков на Дон Гудович послал 22 мая с курьером предписания войсковому атаману Иловайскому в Черкасск и князю Щербатову в Ростовскую крепость о недопущении беглецов на Дон. Мерой этой главнокомандующий имел в виду не допустить волнения в донских станицах. Но было уже поздно. Хотя в тот же день, т.е. 22 мая, посланцы казаков получили от Иловайского на руки приказы в полки Поздеева, Луковкина и Кошкина и личное распоряжение атамана немедленно возвратиться в свои полки, но казаки взбунтовавшихся полков были уже далеко за пределами Кубанской линии. Дела сразу приняли совершенно неожиданный оборот.

Как видно из приказов войскового атамана, последний был совершенно не подготовлен к текущим событиям. Видимо, он или совершенно не знал о задуманном правительством выселении на Дон казаков, или же был слабо посвящен в обстоятельства дела. В своем приказе он сначала констатирует факт прибытия к нему Сухорукова, Моисеева и Елисеева, которые письменно и устно донесли, что 150 казаков атаманского полка не исполнили распоряжения генерала Савельева и не вышли на рубку леса для домов вновь учрежденных станиц, опасаясь, что если они, не справясь с войском, станут на работы, то тогда, самим этим фактом, они оставлены будут «на вечное поселение», не в очередь и без установленных в войске жеребьевок. Извещенный еще 17 мая главнокомандующим Гудовичем о непослушании казаков, Иловайский тогда же послал приказы в полки о беспрекословном повиновении начальству и о выходе на работу. В своем приказе по этому поводу Иловайский успокаивал казаков заверением, что он лично будет ходатайствовать в Петербург перед Государем относительно оставления за казаками прежних привилегий и установившихся обычных порядков.

А порядки эти были таковы. Обыкновенно выселялись казаки на новые места добровольно. Государи посылали пригласительные грамоты на выселение в известные места; а казаки собирали круги, «вычитывали» на них царские грамоты и вызывали охотников на переселение. Таким образом, с согласия войска формировались целые отряды охотников, пополнявшие старые вой-ска или образовывавшие новые. Так было при Петре Великом, когда казаки вышли с Дона на Терек, и при Анне Ивановне, когда донцы заняли Волгу.

И вот эти-то старинные порядки не были соблюдены при переселении донских казаков на Кубанскую линию. Об этом переселении не только казаки не были извещены грамотами на казачьих кругах, но и сам вой-сковой атаман был плохо осведомлен.

Дело в сущности было серьезнее, чем оно представляется на основании приказа, явно ослабившего резкие и густые краски события. По тогдашним законам поступок казаков карался смертью, а только что улегшиеся после пугачевщины волнения должны были служить зловещим признаком надвигающегося события. Власти едва ли склонны были гладить по головке казаков за такие проступки, как неповиновение начальству и своевольный уход с военных постов и линий. Нужны были серьезные побуждения, чтобы сам войсковой атаман решился ехать в Петербург и хлопотать там об отмене встревожившей казаков меры. И эти побуждения несомненно крылись «в нарушении казачьих привилегий». На протесте против этого пункта могло объединиться все донское казачество.