Читать онлайн «Первая Мировая война». Страница 35

На первый взгляд, такие предположения имеют свой резон. Огромный польский выступ приближал русские армии к Берлину - менее трехсот километров равнины, которую не разделяли ни горы, ни широкие реки. Как пишет Уинстон Черчилль, "окрашенные будки постовых, надписи на разных языках, различие в широте железнодорожного полотна, военные и политические решения ушедших поколений, история враждующих рас - вот что разделяло три великие державы"{149}.

Почти миллионная Варшава, второй после Москвы железнодорожный узел страны, была главным складом и опорным пунктом русской армии в ее наступлении на собственно германскую территорию. Для похода русских на Берлин требовалось одно условие - поход французов на Кёльн.

Но на Западном фронте у французов быстрее, чем у других, возникли большие сложности. "История должна признать интенсивные лояльные усилия, предпринятые царем и его генералами с целью осуществить наступление с величайшей возможной силой"{150}.

10 августа ставка приказывает Северо-Западному фронту: "Германия направила свои главные силы против Франции, оставив против нас меньшую часть своих сил... Необходимо в силу союзнических обязательств поддержать французов ввиду готовящегося против них главного удара германцев... Армиям Северо-Западного фронта необходимо теперь же подготовиться к тому, чтобы в ближайшее время, осенив себя крестным знамением, перейти в спокойное и планомерное наступление"{151}.

Изменение русского стратегического плана - ускорение развертывания войск - противоречило мнению профессионалов. Приказ о наступлении в Восточной Пруссии издал командующий Северо-Западным фронтом генерал Жилинский, которого британский генерал Айронсайд охарактеризовал как "скорее штабного офицера, чем полевого командира"{152} и чей дальневосточный опыт не впечатлял никого. Повторим: данный приказ был результатом рискованного обещания, данного Жилинским генералу Жоффру во время визита в Париж в 1913 г.: Россия выставит на пятнадцатый день войны 800 тысяч солдат для наступления против Германии. Окружавшие Жилинского эксперты выступали тогда против столь определенного обещания. Французскому военному атташе генералу Лагишу Жилинский в сердцах сказал: "История проклянет меня, но я отдал приказ двигаться вперед"{153}.

Учитывались не только чисто военные обстоятельства. Перед Россией стоял вопрос сохранения солидарности с атакуемым противником союзником, и Россия принесла жертву. Вот мнение британского посла Бьюкенена. "Если бы Россия считалась только со своими интересами, это не был бы для нее наилучший способ действия, но ей приходилось считаться со своими союзниками. Наступление германской армии на западе вызвало необходимость отвлечь ее на восток. Поэтому первоначальный план был изменен, и 17 августа, на следующий день после окончания мобилизации, армии генералов Ренненкампфа и Самсонова начали наступление на Восточную Пруссию... Россия, - пишет Бьюкенен, - не могла оставаться глухой к голосу союзника, столица которого оказалась под угрозой врага"{154}.

Итак, Жилинский изначально сам считал, что неподготовленное наступление в Восточной Пруссии обречено на верную неудачу, потому что русские войска были разбросаны, и перемещение с целью их концентрации встретит много препятствий. Местность была пересечена лесами, реками и озерами, "разжавшими" кулак наступающих армий. Армия еще не была организована, а местность, с ее лесами и болотами, была своего рода губкой, впитывающей в себя войска. Начальник штаба русской армии генерал Янушкевич разделял мнение Жилинского и отговаривал великого князя Николая Николаевича от наступления.

Первостепенной целью русского наступления стала Восточная Пруссия страна озер и болот, ставшая пашней Германии благодаря удивительному трудолюбию немцев, применивших искусный дренаж и опоясавших эту страну туманов и лесов сетью дорог. Военной особенностью Восточной Пруссии была линия выдвинутых вперед укреплений, получивших название "линии Ангерап". За ней подлинным щитом Берлина были четыре германские крепости - Кенигсберг, Торн, Позен и Бреслау, в каждой из которых после мобилизации было до сорока тысяч войск. Соединяющие их дороги были образцом железнодорожного искусства - эти дороги позволяли перемещать большие контингенты войск в кратчайшее время. Генерал Жоффр называл Восточную Пруссию "большой засадой"{155}.

(По прошествии времени можно рассуждать о возможности обрушить на Восточную Пруссию весь колоссальный вес русской армии - шестьдесят семь дивизий первой линии и тридцать одну пехотную дивизии второй линии плюс тридцать семь кавалерийских дивизий, поддерживаемые 5800 орудиями. Возможно. Возможно, следовало забыть об операции на юге, в Галиции, и уж никак не тешиться мечтами о создании третьего кулака вокруг Варшавы для удара по Берлину. Но никто из генералов августа 1914 года не мог заглянуть в будущее).

Под общим командованием генерала Жилинского, чей штаб находился в Белостоке, русские Первая (Ренненкампф) и Вторая (Самсонов) армии вступили на германскую территорию 17 августа силой 410 батальонов, 232 кавалерийских эскадрона и 1392 пушки против 224 батальонов пехоты, 128 эскадронов и 1130 пушек немцев. Идея заключалась в том, чтобы двумя огромными клещами, создаваемыми Первой и Второй русскими армиями, окружить войска генерал-полковника фон Притвица, защищавшие Восточную Пруссию. Первая армия Ренненкампфа выступила прямо на запад - сквозь любимые кайзером охотничьи угодья Роминтернского леса прямо в центр юнкерской Пруссии, а Самсонов должен был проделать серповидное движение и сомкнуться с ней с юга примерно в районе Мазурских озер. Тогда дорога на Берлин была бы открыта.

Это был весьма смелый замысел, но он требовал четкой координации всех участвующих в нем сторон. Однако Жилинский, столь блестящий в придворном окружении и служивший больше за начальничьим столом, а не в полевых условиях, не знал, как вести наступательные бои; он оказался бесталанным и беспечным организатором и сразу же допустил несколько грубых ошибок. Прежде всего, он не обеспечил надежную связь с обеими выступившими армиями. Он оставил артиллерию в безнадежно устаревших крепостях. Дивизии резерва никак не были связаны с вступившими в боевое соприкосновение войсками. Немцы знали, что войска Ренненкампфа превосходят их по численности, но они также знали, что у русских нет под рукой готовых к бою резервов.

Во-первых, русские - в отличие от немцев - ни во что не ставили малообученные дивизии второй и третьей линии. Немцы же бросали в бой до последнего даже самые малоподготовленные части. Во-вторых, русские были убийственно привязаны к своим гигантским крепостям, таким как Новогеоргиевск, - настоящим артиллерийским музеям, в то время как немцы смело обнажили свои крепости (Кенигсберг, Грауденц, Позен), изъяв артиллерию для нужд полевой армии.

Войска шли по пересеченной местности незнакомого края, впереди запевалы, позади полевые полковые кухни{156}. Немногие из марширующих представляли себе, куда они идут, но "полк быстро становился чем-то вроде деревни, а командир замещал помещика; перерывы на обед и на воскресную службу соблюдались... Воины царя шли навстречу артиллерийской канонаде"{157}.

Примерно семьдесят километров озер прочно отделяли Самсонова от Ренненкампфа. Жилинский санкционировал командиров обеих армий на сепаратные действия.

Были ли армии Ренненкампфа и Самсонова готовы к противостоянию с германской армией? В том смысле, в каком видели предстоящую войну большинство военных специалистов, начиная с Янушкевича и Жилинского, - да. Первая армия имела ("только", пишет француз Ж. Саван) 420 снарядов на орудие, но люди с маньчжурским опытом считали этот боезапас достаточным. Представить себе отчаянную пальбу, решающую роль артиллерии в августе 1914 года не сумел ни один провидец{158}. Тогдашние генералы не предполагали, что 70% потерь в наступившей войне будет приходиться на орудийный огонь. В состав русской дивизии входили шесть батарей легких орудий, а в состав германской дивизии - 12 батарей (из них 3 батареи тяжелых орудий). "Огневая сила германской пехотной дивизии в среднем равнялась огневой силе более чем полутора русских пехотных дивизий"{159}.

Наступающая Вторая армия имела десять с половиной тысяч коек в своих полевых госпиталях. А кто мог представить себе, что потери будут исчисляться сотнями тысяч? В пределах господствовавшего здравого смысла выступившие против Восточной Пруссии армии были готовы. Но, как пишет английский историк Н. Стоун, "армии царя не уступали ни в артиллерии, ни в людском материале; их беда была в неспособности использовать свое превосходство"{160}.

Они не были готовы к войне высшей координации и рационализма, но это почти цивилизационное объяснение. Специалист в данном вопросе - генерал Головин - признает, что вошедшие в Восточную Пруссию войска были качественно хуже германских (каждая германская дивизия стоила, мол, полутора русских дивизий){161}.