Читать онлайн «Падение Римской империи». Страница 42

В конечном итоге обе стороны пришли к соглашению по двум вопросам: во-первых, римское право вызвало к сушествованию общество, превосходное во всех отношениях, и, во-вторых, главное его благое воздействие заключается в том, что оно гарантирует права собственников, позволяя им распоряжаться имуществом, как они желают (Priscus fr. 11. 2, pp. 267–73). Мнение это не было единичным. Вспомните восклицания римских сенаторов — они также совершенно четко понимали, что главной целью «Кодекса Феодосия» была «защита землевладельцев».

Огромное количество римских законов имело непосредственное отношение к собственности — к основам права собственности, к моделям пользования ею (продажа, временное пользование в течение более или менее длительного срока, краткосрочная аренда, работа исполу) и к передаче между поколениями посредством браков, наследования (сюда же относились и некоторые особые случаи). Римское уголовное право также — со всей своей жестокостью — защищало собственность: за воровство — конечно, то, которое выходило за рамки мелких краж, — по большей части полагалась смертная казнь. Опять-таки здесь мы наблюдаем сходство с более поздними «утонченными» обществами, основанными на столь же неравном распределении богатства, сосредоточенного в земельных владениях, в условиях аграрной по преимуществу экономики. В то время, когда Джейн Остен писала свои изысканные истории о любви, браке и передаче собственности, вас могли высечь (за кражу на сумму до 10 пенсов), заклеймить (за кражу ниже 4 шиллингов 10 пенсов) или повесить (за кражу более чем в 5 шиллингов). В XVIII в. в Лондоне в среднем вешали по 20 человек в год{156}.

Римское государство должно было обеспечивать и защищать интересы этих землевладельческих слоев, поскольку именно они в значительной мере входили в его политические структуры. Это не означает, что конфликты на местах между государством и землевладельцами (или даже группами землевладельцев) отсутствовали. Семьи помещиков теряли свои земли в результате конфискации, к примеру, в случаях, когда в ходе политического противостояния они примыкали к стороне, потерпевшей поражение. (В подобных случаях они не обязательно разорялись навеки: как и в средневековую эпоху, преемник правителя охотно возвращал конфискованные земли, чтобы снискать преданность данной фамилии{157}.) Тем не менее, как мы видели, государство зависело от провинциальных землевладельцев, и это проявлялось на всех уровнях государственной машины, в особенности касаясь сбора налогов, который, в свою очередь, зависел от желания тех же землевладельцев платить.

Это шаткое равновесие проявлялось двояко. Во-первых, что очевиднее всего, нельзя было увеличить налоги настолько, чтобы землевладельцы в массе своей устранились от участия в деятельности государственной машины и попытались расстроить ее деятельность. Как мы уже убедились, имеется множество свидетельств тому, что императоры прекрасно понимали: путь к сердцу землевладельца лежит через облегчение налогового бремени. В середине 360-х гг., к примеру, императоры Валентиниан и Валент начали совместное правление с активных действий в финансовой сфере, призванных привлечь к ним симпатии. Налоги удерживались на одном уровне в течение трех лет, а на четвертый год уменьшились, поскольку, как заявил представитель императоров, «осторожность в налоговых вопросах — мечта всех, кого кормит земля». Они также самонадеянно обещали (это весьма напоминает наши дни), что «если доходы будут таковы, как ожидается», вновь снизить налоги на пятый год (Themist. Or. VIII. 144d). Во-вторых, привилегированное положение землевладельцев и их стиль жизни базировались на столь неравномерном распределении собственности, что неимущие имели огромный численный перевес, и это, конечно, привело бы к перераспределению богатства, если бы какая-то другая сила не предотвратила его. В IV в. этой другой силой являлось — как это было в течение столетий — Римское государство. Землевладельцы в целом могли рассчитывать на то, что оно выступит в качестве противовеса их слабости (вследствие малой численности), заставив закон действовать в их пользу. Если государство не могло более действовать подобным образом (к примеру, у него не хватало возможностей использовать грубую силу для выполнения законов о собственности), то землевладельцы не имели иного выбора, как только искать тех, кто сможет выполнять эту роль на его, государства, месте.

Мы должны, следовательно, понять, что участие землевладельцев в римской государственной машине было связано как с затратами, так и с выгодами, между которыми существовало равновесие. Затраты выливались в ежегодные выплаты в казну. В обмен на это собственники получали защиту богатства, на котором основывалось их положение. В IV в. выгода во много раз превышала затраты. Но, как мы увидим, если налогоплательщик оказывался слишком требователен или государство теряло способность обеспечивать его защиту, то лояльность слоя землевладельцев могла упасть до такой степени, что это приводило к пересмотру отношений между ними и государством.

Мы проделали долгий путь, сделав немало открытий, и наконец переходим к рассмотрению эволюции Римской империи в том виде, в каком она сформировалась примерно к 300 г. С одной стороны, мы имеем дело с феноменом чрезвычайно сильной власти. Изначально построенная на военном господстве, империя распространила на гигантском пространстве от Адрианова вала до Евфрата идеологию превосходства, затрагивающую все стороны жизни. К IV в. подчиненные римлянам народы настолько усвоили римский образ жизни, что первоначальное государство-завоеватель превратилось в объединение насквозь пропитанных римским духом провинциальных общин.

Однако это необычное государство имело. и серьезные недостатки. Большие расстояния, примитивные средства сообщения и ограниченные возможности передачи информации мешали действию ее структур. Если не учитывать налогообложения, то государство было безынициативным, власти действовали лишь в ответ на уже сделанные вызовы, постоянно разбираясь в конфликтах, вызванных группами, желавшими извлечь из мощи государства выгоду. Доход, приносимый экономикой, почти не поднимался над уровнем прожиточного минимума. А если смотреть на дело с политической точки зрения, то людей, извлекавших прямую выгоду из существования империи, было очень мало. (Мы только что коротко обозрели жизнь обладателей привилегий, во главе которых стояла немногочисленная группа римских землевладельцев.)

Несмотря на это, в IV в. не заметно признаков скорой гибели империи. Восстановление порядка после пятидесяти лет смуты, вызванной возвышением Сасанидской Персии, не было легким и быстрым, но военная, финансовая, политическая и бюрократическая трансформация в конечном итоге все же привела к более или менее органичному формированию государственной машины, достаточно мощной, чтобы одновременно справиться как с Персией, так и с последствиями трехсотлетней внутренней эволюции. Конечно, за это пришлось заплатить свою цену. Государство конфисковало местные фонды, уничтожив единство городов с их давними традициями самоуправления. Также оказалось необходимым разделить высшую власть между двумя или большим числом персонажей, хотя это и не могло не породить регулярных обострений напряженности и периодических вспышек гражданских войн.

Тем не менее поздняя империя в основном процветала. Это по большей части можно сказать о сельской экономике; к занятию государственных должностей стремилось беспрецедентное количество землевладельцев. Как показал ответ Римской империи на демонстрацию силы со стороны персов, государство обладало негибкой структурой, было весьма неповоротливо, и его бюрократия, экономика и политическая система могли лишь в ограниченных масштабах и весьма медленно мобилизовать ресурсы перед лицом новой угрозы. Однако вызов, брошенный персами, был успешно преодолен, и Римское государство производило впечатление державы, по-прежнему продолжающей существовать и не имеющей соперников. Ему, однако, не суждено было долго существовать так, как это нравилось его властям. В то время как в IV в. римляне продолжали смотреть на Персию как на традиционного противника, на севере вот-вот должна была начаться вторая мощная стратегическая революция.

Зимой 375–376 гг. границы Римской империи по Дунаю достиг слух о том, что в восточной части территории, заселенной германцами, к северу от Черного моря, идут тяжелые бои. Аммиан Марцеллин сообщает: «В начале новость воспринималась нашими людьми с подозрением, поскольку о войнах в тех краях люди, жившие вдали от них, обычно не слыхали, покуда те не заканчивались или по крайней мере не затихали на время»{158}. Вряд ли можно упрекнуть имперские власти за то, что они не слишком всерьез отнеслись к происходившему. Миграция готов и других германцев в середине III в. привела к изменению политической конфигурации, что, в свою очередь, породило ситуацию относительной политической стабильности, продолжавшейся в течение века. Более того, беспорядки там пришли с северо-запада (с территории современной Польши и Белоруссии), а не с северо-востока (с территории современной Украины). В последний раз проблемы на северо-востоке возникли, когда в течение столетия (оно началось за пятьдесят лет до рождения Христа и закончилось через пятьдесят лет после него) сарматы сметали все на своем пути, и было это за триста лет до описываемых событий. Однако римляне вскоре поняли свою ошибку.