Читать онлайн «Падение Римской империи». Страница 106

В обнаруженном фрагменте «Истории» Приска рассказывается об инциденте, происшедшем в 467–468 г. во время последнего нападения Денгизиха на Восточную Римскую империю, когда объединенное войско готов и гуннов было разбито римлянами порознь; последние напомнили воинам из готских отрядов о том, как именно гунны обычно поступали по отношению к ним: «Эти люди не заботятся о земледелии, но, подобно волкам, нападают и захватывают принадлежащие готам запасы продовольствия, в результате чего готы остаются на положении рабов и сами испытывают нехватку продуктов» (fr. 49). Захват продовольственных запасов зависимых племен был, разумеется, только эпизодом в этой истории. Означенным племенам, как мы уже видели, также приходилось принимать участие в войнах, которые велись гуннами. По-видимому, лишь немногие из гражданских военнопленных проявляли себя в бою с лучшей стороны, и размеры потерь в ходе гуннских военных кампаний, вероятно, были огромны. Превратившийся в гунна купец из «Истории» Приска, безусловно, достиг процветания, однако его случай, несомненно, был единственным в своем роде.

Далее, не подлежит никакому сомнению, что гуннская империя изначально являлась непрочным политическим образованием, которое раскалывали изнутри противоречия между правителями и подданными. Разного рода противоречия существовали также внутри самих покоренных племен, за плечами которых была долгая история нападений друг на друга, имевших место еще до прихода гуннов. Эта исключительная нестабильность обычно получает минимальное освещение в трудах историков, поскольку большая часть дошедшего до нас нарративного материала вышла из-под пера римлянина Приска и относится ко времени, когда держава Аттилы находилась на пике своего могущества. Впрочем, стоит изучить вопрос внимательнее, как в скором времени начинают обнаруживаться новые свидетельства. Величайшая сила Гуннской империи — способность укреплять свою мощь благодаря быстрому поглощению покоренных племен — была также и ее величайшей слабостью. Римляне, к примеру, когда только могли, с готовностью использовали то обстоятельство, что эти покоренные племена оказались там не по своей воле. В 420-е гг. превентивная акция войск Восточной Римской империи, направленная против растущей гуннской державы в Паннонии, привела к изъятию из-под контроля гуннов большого числа готов, которых римляне затем расселили во Фракии{386}. Наконец, ранний фрагмент Приска свидетельствует{387}: «Когда Руа был королем гуннов, амилдзуры, таунзауры, итимары, боиски и другие племена, которые жили по берегам Дуная, сходились для войны на стороне римлян». Эти события относятся к концу 430-х гг., когда Руа добился значительных успехов, и показывают, что даже побед было недостаточно, для того чтобы гарантировать лояльность зависимых племенных объединений. Начало нового правления было временем особенного напряжения. Первая военная кампания наследников Руа, Аттилы и Бледы, когда они пришли к власти в 440 г., вовсе не была направлена против римлян: «Когда [в начале своего правления] они заключили с римлянами мир, Аттила, Бледа и их войска двинулись через Скифию, покоряя тамошние племена, а также развязали войну с сорогсами». Подтвердить господство над зависимыми племенными объединениями сразу же после своего утверждения у власти — такова была, по-видимому, первостепенная по важности задача для каждого нового правителя Гуннской империи.

Конфликты, вспыхнувшие после смерти Аттилы, были не случайным явлением, а закономерным следствием отношений между гуннами и их подданными. Когда они могли, гуннские предводители пытались добиться гарантий, что римляне не станут причинять им беспокойство в этой сфере. В своем первом договоре с Восточной Римской империей, когда последняя стремилась к миру на Дунае, чтобы получить возможность реализовать свои планы в Северной Африке, Аттила и Бледа сумели оговорить, «что римляне не станут заключать союз с варварским племенем против гуннов, когда те будут готовиться к войне с этим племенем». В отличие от Римской империи, которая в течение столетий преодолевала негативные последствия своих завоеваний путем превращения подданных — или по крайней мере землевладельцев из их числа — в полноправных римских граждан, гуннам не хватало необходимой стабильности и бюрократического аппарата, чтобы непосредственно управлять своими подданными{388}. Вместо того чтобы перестраивать общественно-политические структуры покоренных племен или насаждать у них свои собственные, им приходилось полагаться на местную правящую верхушку, чтобы обеспечивать повседневное управление подвластными племенными объединениями. В результате гунны сумели выйти лишь на весьма средний уровень контроля и непосредственного участия в управлении, но даже этот уровень варьировался от одного зависимого племени к другому. Гепиды, как мы видели, ко времени смерти Аттилы имели своего единого правителя и поэтому оказались в состоянии довольно быстро добиться независимости. Другие объединения, подобно готам Амала, сперва должны были обрести собственного предводителя, прежде чем бросить вызов гуннскому владычеству. Некоторым, как, например, готам, находившимся под властью Денгизиха, когда он в 460-е гг. вторгся на территорию Восточной Римской империи, так никогда и не удалось этого сделать. Однако даже у готов, все еще подчинявшихся Денгизиху в 468 г., были свои племенные вожди.

Если бы наши источники были более многочисленными и более информативными, я полагаю, что эти тексты показали бы нам гуннскую империю после 453 г. облезающей, подобно луковице, когда разные зависимые «слои» добивались независимости в разные сроки, в обратной связи с тем уровнем подавления, которого гунны до этого придерживались в отношении их. Существовали две ключевые переменные: первая — степень, до которой политическая структура подвластных племен оставалась нетронутой; и вторая, — я сильно это подозреваю, однако до конца не уверен, — степень их удаления от центра империи, где располагалась ставка Аттилы. Некоторые общности, обосновавшиеся вблизи от собственно гуннских территорий, находились, что называется, на коротком поводке, когда любые поползновения в направлении единоначалия жестко пресекались. Объединения, находившиеся на значительном удалении, сохраняли больше своих собственных политических структур, и контролировать их было труднее. Во времена Аттилы франки и акациры обозначали географические пределы его власти на окраинах империи, в то время как общности, занимавшие пространство между ними, такие как тюринги, готы, гепиды, свевы, скиры, герулы, сарматы и аланы, столкнулись с разными уровнями более строгого контроля{389}.

Археологические свидетельства, относящиеся к империи Аттилы, еще больше раскрывают перед нами перспективу отношений между правителями и подданными. Как мы видели в VII главе, в основном эти свидетельства сводятся к германским или близким к германским захоронениям. Бросается в глаза такая характерная особенность раскопанных объектов, как контраст между большим количеством лишенных инвентаря погребений и гораздо меньшим числом богатых могил. Эти богатые захоронения не просто богатые, а баснословно богатые. Они содержат огромную массу золотых вещей и украшений; жемчужинами коллекции являются ювелирные изделия из золота с гранатами, выполненные в технике перегородчатой эмали, когда камни вмонтированы каждый в свою золотую оправу, так что возникает эффект сходства с мозаикой. Впоследствии этой ювелирной технике суждено было повсеместно стать своего рода визитной карточкой элиты как в позднеримский период, так и после падения Римской империи. К примеру, стиль украшений с перегородчатой эмалью, найденных в погребальной ладье из Саттон-Ху (начало VII в., Восточная Англия), изначально поразил воображение представителей элиты в гуннской Европе{390}. Одно захоронение в Апахиде (современная Трансильвания) дало свыше 60 золотых предметов, включая полновесного золотого орла, который был прикреплен к седлу хозяина погребения. Все остальные детали конской упряжи из этого захоронения также были сделаны из золота, и сам покойный был увешан с головы до ног золотыми украшениями. Известны и другие, похожие по богатству погребения, но содержащие меньшее количество золотых предметов{391}.

Наличие такого количества золота в некогда занятой германцами Центральной и Восточной Европе весьма показательно само по себе. Вплоть до начала новой эры социальная дифференциация в германском мире проявлялась в похоронном обряде (если вообще проявлялась) лишь благодаря присутствию в некоторых могилах большего, чем обычно, количества вылепленных от руки сосудов или более изысканных бронзовых и железных фибул. К III–IV вв. некоторые роды хоронили своих покойников вместе с серебряными фибулами, множеством бусин и, возможно, с несколькими сосудами, изготовленными при помощи гончарного круга; однако золото не использовалось — с целью как-то их выделить в этом отношении — даже в погребениях представителей элиты: самое большее, на что хватало родственников, — это немного серебра{392}. Гуннская империя изменила эту традицию, и, в сущности, довольно скоро. Наполненные золотом погребения «дунайского стиля» свидетельствуют о внезапном наплыве золотого погребального инвентаря в эту часть Европы. Нет никаких сомнений относительно того, откуда прибыло это золото: то, что мы видим в погребальном инвентаре V в., обнаруженном на территории Венгрии, является материальным свидетельством перемещения сокровищ из пределов римского мира на север, о чем мы читаем в труде Приска и в других письменных источниках. Гунны, как мы видели в последней главе, стремились к золоту и другому движимому имуществу, которое приносила империя, — в форме торговых пошлин, добычи или, особенно, ежегодной дани. Безусловно, значительное количество золота выпадало из обращения в виде ювелирных украшений и предметов прикладного искусства, найденных в гуннских погребениях. Тот факт, что многие из этих могил были богатыми захоронениями германцев, свидетельствует о том, что гунны не только сами стремились обладать золотом, но и распределяли его в известном количестве среди предводителей зависимых от них германских племенных объединений. Впоследствии эти предводители и в самом деле стали очень богатыми людьми.