Читать онлайн «Инженеры Сталина: Жизнь между техникой и террором в 1930-е годы». Страница 63

Богданов был не одинок в своих претензиях к советской высшей школе, к нему присоединялись и другие, например профессор А. Беркенгейм, требуя меньше регламентировать работу студентов технических вузов, больше воспитывать в них самостоятельность и ответственность{1089}. Инженер А. Цуккерман с Горьковского автозавода не мог скрыть восхищения американской системой образования. Советский инженер, писал он, выходит из стен вуза, не имея никакого практического опыта, и, как правило, ему нужно года два, чтобы присмотреться к производству и овладеть его секретами, а у молодого американского инженера настоящий практический опыт уже есть. Советский студент на практике зачастую обречен сидеть в архиве, переписывая какие-нибудь технические данные, тогда как американец каждые две недели должен посылать отчет о своей практике в вуз, причем от него требуют критики тех или иных производственных процессов и предложений по их оптимизации. На Цуккермана огромное впечатление произвела его собственная учеба в нью-йоркском Колледже, где ему однажды дали задание упаковывать листы бумаги в конверты. Смысл и цель столь необычного для инженера занятия заключались в том, чтобы показать ему важное значение оптимальной организации производства, поскольку порученную работу надлежало выполнить с наименьшими затратами труда и времени{1090}.

Расточая похвалы США, собственному народному хозяйству в годы второй пятилетки ведущие инженеры ставили неудовлетворительную оценку. В этот период были сданы в эксплуатацию лишь немногие престижные объекты, например московское метро. Гугель, бывший начальник строительства Магнитки, а в 1935 г. директор концерна «Азовсталь», публично признавался, что не понимает, каким образом за первую пятилетку удалось так быстро построить заводы Магнитогорска и Кузнецка. Нынче, в 1935 г., подобное уже не получается. Планы строительства больше не согласуются с графиками правительства и наркомата; хотя машиностроение развивается, однако получить необходимое оборудование сложнее, чем прежде. И рабочую силу набирать все труднее, а составлять и утверждать реально выполнимые финансовые планы практически невозможно{1091}. Словно эхо, вторило ему напечатанное в газете «За индустриализацию» «Письмо американского инженера». Некий Р. Вэйл писал, что в Соединенных Штатах прожужжал всем уши о своей работе в Советском Союзе, расхваливая его как страну самой передовой техники. Но, вернувшись в СССР, он не нашел ожидаемого современного индустриального государства. На «его» заводе большая часть новейших машин даже не была установлена, а установленные стояли без дела, из одиннадцати печей только одну оборудовали современным прибором для измерения расхода газа. Все увиденное заставило его вспомнить о консервативных американских инженерах, которые отказываются работать новыми методами{1092}.

Итак, образ заграницы оставался двойственным, неустойчивым и постоянно меняющимся: пример для подражания и враг, земля обетованная и гибнущий старый мир. Ею восхищались, перед ней заискивали, ее поносили и демонизировали. Советский Союз, со своей стороны, представлял себя прилежным учеником, твердо намеренным побить учителя его же оружием. Он то выступал в роли великодушного покровителя, то становился в позу обманутого мстителя. Ни за десять лет, ни позднее Советскому Союзу так и не удалось то, что не удавалось России за всю ее долгую историю: освободиться от влияния и притягательной силы заграницы, позиционировать себя как полностью независимую великую страну, которая для сознания собственной самоценности не нуждается в постоянном сравнении с соседями.

Многослойный дискурс о загранице и заграничных инженерах задает тон воспоминаниям знакомых нам инженеров на данную тему: порой они восторгаются иностранной техникой, порой говорят о своих зарубежных коллегах свысока, но всегда отталкиваются от этого образца, пытаются компенсировать или скрыть комплекс неполноценности и не в состоянии относиться к иностранцам непредвзято. Иностранцы были для них мерилом, от которого они не могли избавиться. В то же время следует иметь в виду, что в 1960-е гг., когда писались воспоминания, в СССР царил крайний шовинизм, побуждавший советских инженеров все известные миру технические открытия и изобретения объявлять заслугой своих русских предков{1093}. Они обвиняли заграницу в том, что она, пользуясь отсталостью России до 1917 г., присваивала себе открытия, которые там не было возможности обнародовать. На подобном фоне не удивляет ярко выраженная в мемуарах тенденция ставить себя выше иностранцев. А.А. Гайлит работал с иностранцами исключительно в тот период, когда они пользовались в СССР расположением, и поэтому он единственный, кроме Н.З. Поздняка, кто не считает нужным демонстрировать собственное превосходство. Сотрудничество с французскими консультантами не доставило ему никаких хлопот и не задело его чести как инженера. В 1931 г. он провел во Франции пять месяцев, знакомясь в Сабаре и Сен-Жан-де-Морьене с алюминиевым производством лионской компании «Продюи шимик эт электрометаллик Але, Трок э Камарг»{1094}. После возвращения в Ленинград в октябре 1931 г. он снова работал с французами на строительстве алюминиевого завода в Волхове{1095}. Работа шла без больших конфликтов; Гайлит гордо сообщает, что французы были ими довольны, когда они в апреле 1932 г. успешно выплавили первый советский алюминий{1096}. Поздняк также не считал несовместимым со своей профессиональной честью признавать значительное превосходство американской техники над отечественной. Катастрофу на Балхаше он сравнивал со строительством Панамского канала и в своем опубликованном докладе напоминал, что французы в Панаме потерпели неудачу, потому что приступили к рытью канала, не приняв во внимание местные условия. Рабочие заболевали, умирали или сбегали, и в итоге французам пришлось отказаться от проекта. Когда на смену им пришли американцы, они первым делом позаботились о том, чтобы сделать окружающую местность пригодной для жизни, уничтожили всех возбудителей болезней и лишь потом занялись собственно каналом{1097}. Он требовал от советского начальства взять за образец культуру американцев. США и в производстве ртути служили для Поздняка примером, на который следовало ориентироваться. Он добывал переводы американской специальной литературы и написал по ней дипломную работу{1098}.

Гораздо большую сдержанность проявляют К.Д. Лаврененко, Т.Б. Кожевникова и Т.В. Федорова. Лаврененко, которого возмущали многие недостатки советской промышленности, отнюдь не склонен видеть в загранице благодатный источник техники. То, что импортируемые машины не могли работать на русском горючем и регулярно отказывали, он ставит в вину английской фирме «Бэбкок и Уилкокс» и немецкой «Ханомаг»{1099}. Говоря о покупке в 1941 г. турбины у немецкого представителя швейцарской фирмы «Браунбовери», он замечает, что на немцев нельзя положиться, потому что они осуществляют поставки поздно и не в полном комплекте{1100}. В то же время он демонстрирует собственное превосходство: на основе приобретенной у «Дженерал электрике» лицензии на турбину мощностью 50 000 киловатт он и его коллеги создали свою «сотку»{1101}. Между неопубликованными записками Лаврененко и опубликованными воспоминаниями Федоровой и Кожевниковой в этом отношении нет разницы. По мнению Федоровой, работавшей с английским проходческим щитом, заграница всего лишь играла роль катализатора для советской индустриализации. Иностранная техника представляла собой не что иное, как имплантат, который, будучи пересажен в советское народное хозяйство, развивался там гораздо лучше, чем в «донорском теле»{1102}. Кожевникова разделяла уверенность Лаврененко в том, что проблемы с импортным оборудованием лежат на совести иностранцев. Когда разбился самолет, который она обслуживала, она не сомневалась, что дело в «некачественном американском производстве» (на самолете стоял американский мотор), и комиссия по расследованию причин аварии это подтвердила{1103}. А.С. Яковлева, Е.Ф. Чалых, Л.И. Логинова и А.П. Федосеева отличало от Кожевниковой, Федоровой и Лаврененко то, что все они работали за границей по несколько месяцев, а кое-кто даже два года, и, таким образом, были вынуждены более интенсивно общаться с заграницей. Впрочем, это не мешало им оценивать увиденное в течение довольно длительного пребывания за рубежом по той же самой схеме. К консультантам они по большей части относились как к пронырам и мошенникам и считали, что во время их заграничных командировок местные предприятия и инженеры постоянно водили их за нос. Тем самым они, с одной стороны, подтверждали слова газет 1930-х гг., что советские инженеры не любят работать с иностранцами, а с другой стороны, давали понять, что столь часто звучавшая в печати хула в адрес гостей из-за рубежа совпадала с их собственным опытом и восприятием и негативный образ иностранца находил отклик в их сердцах. Чужая культура, с которой они сталкивались за границей и у себя дома в лице заграничных консультантов, существовала по иным, незнакомым им правилам и раздражала их. Не в силах прочесть многие ее коды, они склонялись к тому, чтобы трактовать их как признаки враждебности.