Читать онлайн «Инженеры Сталина: Жизнь между техникой и террором в 1930-е годы». Страница 60

Несмотря на то что газеты и партийные руководители в своих выступлениях всячески хвалили иностранных специалистов, многие советские инженеры встретили новые образцы для подражания с недоверием. И еще остававшиеся старые специалисты, и молодые инженеры утверждали, что прекрасно справятся без иностранной помощи и опеки{1038}. Русские инженеры, в отличие от рабочих, не желают советоваться с иностранными коллегами, жаловалась печать.{1039}

Консультантов систематически бойкотировали и терпели на стройках только потому, что таково распоряжение правительства. Бывало, иностранные техники сидели в бюро, не имея доступа ни к чертежам, ни на стройплощадку Другим не разрешали никуда ездить и не платили жалованье{1040}.

Тема иностранных инженеров на советских стройках и отношения к ним русских ИТР была излюбленным сюжетом в литературе и кино. В пьесе Погодина «Темп» все действие вертится вокруг американского консультанта Картера, которого плохой старый главный инженер из дворян отсылает в бюро, чтобы не путался под ногами. Картер — олицетворение американской деловитости: он не хочет сидеть в бюро, считая, что его место исключительно на стройплощадке, намерен работать с семи утра, американскими темпами, и желает видеть результаты своего труда. Он представляет собой прямую противоположность старому инженеру Гончарову. По мнению русских, Картер работает «с точностью автомата». Гончаров много говорит, издевается над энтузиазмом и темпами, предпочитает ориентироваться не на США, а на Германию или Англию, и считает Советский Союз сумасшедшим домом. Картер сухо возражает ему, что сумасшедшие не строят заводов, добивается американских темпов, а в конце пьесы восхищается русскими, которые эти темпы намного перекрыли{1041}. Совершенно такую же схему демонстрирует фильм «Дела и люди», один из самых занимательных и ярких фильмов об индустриализации{1042}. И здесь американский инженер, мистер Клайнс, приезжает на отстающую стройку, побеждает сопротивление русских инженеров и в конце превозносит русских, обогнавших американские темпы. Действие пьесы «Темп» разворачивается на Тракторострое, и образ Картера носит черты инженера Джона Калдера, построившего для Форда завод «Ривер-Руж» в Мичигане, а с 1929 г. работавшего на Сталинградском тракторном заводе{1043}. Место действия фильма «Дела и люди» — Днепрострой, и прототипом инженера Клайнса однозначно послужил полковник Хью Купер. Клайнс среднего роста, крепкий, но не толстый, носит белую рубашку с галстуком, серый костюм, мягкую фетровую шляпу и круглые очки, курит неизменную трубку Он жизнерадостен по натуре, любит джаз и говорит то, что думает. На участке молодого инженера Захарова, когда переводчица пытается объяснить, что перед ним лучший ударник строительства, Клайнс роняет уничтожающее замечание: «О, я понимаю: эти люди не знают, как надо работать!» Захаров — не старый, а молодой инженер, долговязый, нескладный, без пиджака. Он не желает слушать американца, но тот стоит на своем: «Ну ладно, давайте-ка посмотрим: вам нужно девять минут, но эту работу надо сделать за три». Далее следует наглядный урок, показывающий, чем американец отличается от русского. Клайнс, будучи инженером, умеет управлять любой машиной из тех, которыми пользуются рабочие, и носит с собой часы, хронометрируя каждую трудовую операцию. Он садится на кран и ловко, тремя движениями рычага, переносит из вагона в котлован груз бетона. У Захарова же и часов нет, и работать на кране он не может. Америка и Россия вступают в социалистическое соревнование: Клайнс берет соседний с Захаровым участок. Рядом с заносчивым молодым русским инженером показан и старый, правда, он не играет роль «вредителя», как Гончаров. Это безобидный старик, который предпочитает наслаждаться жизнью и вообще не работать. Петров носит старомодные усики и пенсне и начинает лысеть; он кряхтя встает с постели, слишком много курит и по-настоящему интересуется только женщинами. В этом фильме старый специалист сам просит нанять как можно больше иностранцев, чтобы он мог отправиться на покой. Но ему не доставляют такого удовольствия: ввиду нехватки денежных средств старого инженера тоже привлекают к обучению молодого. В итоге у советского инженера оказывается два учителя: у американца он перенимает стиль работы, буржуазный специалист дает ему основополагающие технические знания. В конце фильма американец решает остаться в Советском Союзе и пылко восклицает: «Ударничество, соревнование — гип-гип-ура!»{1044}

В романе Я.Н. Ильина «Большой конвейер» также прославляются американизм и американские инженеры как повивальные бабки советской промышленности. Здесь американцы и их передовые русские сторонники («ньюйоркцы») борются за организацию производства со скептиками из проектной конторы («оргметаллистами»). Дело доходит до скандала, когда 14 молодых инженеров уличают в «антиамериканском заговоре»{1045}. Но, несмотря на все происки и препоны, американцы достраивают завод и передают его в руки «новых американцев» — советских инженеров. Автор с пафосом пишет: «Они уезжают, но они остались в этих патефонах, в танцах, в иной манере одеваться, работать, разговаривать»{1046}.

Позитивное изображение иностранных инженеров в средствах массовой информации продолжалось недолго. В «Делах и людях» и «Темпе» дается понять, что советские инженеры в один прекрасный день превзойдут американцев и нужда в иностранцах отпадет. Весь процесс приобретения ноу-хау имел целью перенять у консультантов знания, чтобы советские люди потом могли их побить их собственными методами. Уже в 1931 г. наметились изменения в политике относительно иностранцев. Экономическая депрессия вызвала падение цен на сырье, и советское правительство стало испытывать трудности с финансами. Импорт и до 1931 г. поглощал столько средств, что Советский Союз был не в состоянии долго позволять себе такую роскошь{1047}. Здесь вряд ли стоит подробно исследовать вопрос о возможной причинно-следственной связи между растущими финансовыми затруднениями и реабилитацией старых специалистов. Во всяком случае теперь и стариков, и молодежь в равной мере призывали освободить наконец страну от импорта. Новый лозунг гласил: «Нет импорту, нет концессиям — свободу от импорта!» Активистов из числа инженерно-технических кадров, которые включились в борьбу против ввоза продукции, именовали «гордостью советских ИТР»{1048}. В газетах провозглашался «курс на полное освобождение от иностранной зависимости»: «Февраль должен стать месяцем встречных планов борьбы за экономическую независимость. Никаких разговоров "в общем и целом": каждый завод, каждый цех, каждая бригада должны иметь конкретный план освобождения от импорта»{1049}. «Инженерный труд» еще в феврале 1931 г. рекомендовал хорошенько проверять, действительно ли необходимо в том или ином случае заказывать технику за границей — может быть, нужные машины давно производятся отечественной промышленностью? Есть директора и инженеры, писал он, которые покупают иностранные машины только потому, что они более импозантны и красивы на вид{1050}. В январе 1933 г. газета «За индустриализацию» полагала, что пока трудно сказать, в каком направлении будет развиваться советское машиностроение, однако, в отличие от прежнего подражания заграничным образцам, уже появляются первые многообещающие собственные разработки{1051}. Всего месяц спустя, в феврале, было объявлено: успехи машиностроения в первой пятилетке так велики, что можно полностью отказаться от импорта машин. Все заказы на заграничную технику, общей стоимостью 21 млн. золотых рублей, предписывалось передать советским предприятиям. Наркомтяжпром приказом № 173 от 24 февраля 1933 г. запретил закупать за границей вагоны, локомотивы, краны, грузовики, кислородные установки, моторы, генераторы, трансформаторы и многое другое{1052}. Советское правительство велело отечественным заводам быть готовыми к приему новых заказов и выполнять их удовлетворительно{1053}. В то же время со страниц газет и журналов исчезла широко распространенная до 1934 г. реклама иностранных, в первую очередь немецких, машиностроительных фирм. Тем самым такие предприятия, как «Веркцойгмашиненфабрик УНИОН» (Хемниц), «Бош» (Берлин-Шарлоттенбург) или «Дампфмашине Р. Вольф» (Магдебург), лишились возможности публично представлять выпускаемую ими продукцию{1054}. Параллельно возросло число объявлений, в которых советские предприятия и тресты предлагали свои услуги, сообщали о сроке исполнения заказов и хвалили собственные машины.