Читать онлайн «Всемирная история: в 6 томах. Том 2: Средневековые цивилизации Запада и Востока». Страница 260

В светском законодательстве относительно евреев в конце XI–XII в. сформировалась концепция «еврейского рабства» (servitus Judaeorum). Иудеи как «крепостные короны» получали особую протекцию закона, включающую защиту личности, собственности и исповедания своей веры, гражданскую автономию, торговые и юридические привилегии; за это казна взимала с них особые налоги, в казну выплачивалась часть вергельда за преступление против еврея, в казну же отчуждалось имущество крестившихся евреев. Со временем протекционистская часть этой правовой концепции отошла на второй план, а финансовая эксплуатация заметно усилилась: английские короли вымогали у еврейских купцов беспроцентные и безвозвратные займы, французские — переадресовывали в казну суммы, причитающиеся евреям-ростовщикам, германские императоры жаловали вассалам право на эксплуатацию той или иной еврейской общины (по модели природных ресурсов). Поборы, наветы и погромы до крайности ухудшили положение ашкеназов, так что вторая половина XIII–XIV в. получила в их среде название «века мученичества» (особенно для германского еврейства). Итогом этой эпохи стало последовательное изгнание евреев из Англии (1290 г.), Франции (1394 г.), отдельных княжеств и городов Германии (на протяжении XV в.).

В пиренейских королевствах по ряду причин, прежде всего благодаря заинтересованности короны в евреях во время Реконкисты и освоения отвоеванных у мусульман территорий, относительное благополучие еврейской общины сохранялось дольше. Переломным в средневековой истории сефардского еврейства считается 1391 г., когда по Кастилии и Арагону прокатилась волна погромов, инспирированных проповедями монахов-доминиканцев. В ходе погромов ради спасения жизни значительная часть испанского еврейства приняла христианство, и создалась многочисленная группа «новых христиан» (конверсо, маранов), чья близость к еврейской общине, приверженность новой вере и склонность к ассимиляции широко варьировались; для ограничения успешной интеграции этой группы в элиту испанского общества с середины XV в. стали издаваться «Статуты чистоты крови», для искоренения «иудейской ереси» в их среде в конце века была введена инквизиция. Относительно евреев в XV в. в Испании выпускались и возобновлялись сегрегационные и дискриминационные законы; в 1483 г. евреи подверглись изгнанию из Андалусии; в 1492 г., сразу после окончания Гранадской войны, уничтожившей последний мусульманский анклав на Пиренейском полуострове, был подписан эдикт об изгнании евреев изо всех владений Католических королей (Кастилии, Арагона, Сицилии и Сардинии; с переходом Неаполя под власть арагонского короля в 1504 г. евреи были изгнаны и оттуда, 1510 г.). Испанские евреи отправились в Португалию (где в 1497 г. были насильственно крещены), Италию (в большинстве государств которой еврейское присутствие оставалось легальным), Северную Африку и Османскую империю.

Период, в котором оказалась наша историческая наука, не очень благоприятен для обобщений. Как выяснилось, категориальный аппарат обветшал, базовые понятия по многим причинам утратили свою эвристическую ценность, хотя бы потому, что вызывают разночтения. При современных знаниях необычайно трудно подобрать какой-то термин, который характеризовал бы все общества Средневековья или хотя бы их значительную часть. Термин «феодализм» для этой цели мог бы подойти, если бы у исследователей сложился на сегодняшний день какой-нибудь консенсус по поводу его определения. Всякие строгие дефиниции, будучи приложены к реальному материалу, встречают бурное сопротивление с его стороны.

И все же именно конкретные исследования показывают, насколько единым был мир Средневековья, насколько отдельные части средневековой Мир-Системы были взаимосвязаны, причем со временем эти связи имели тенденцию усиливаться, втягивая в «концерт» средневековых государств все новые территории. Процесс этот был полон противоречий и изобиловал неудачами: попытка распространения китайской сферы влияния на весь Индийский океан осталась без последствий; неудачей закончилась попытка скандинавской колонизации Гренландии; невостребованными оказались сведения, добытые Афанасием Никитиным в XV в., остывает интерес к внутренним областям Африки, издавна характерный для арабских географов. Однако к концу периода в водоворот большой истории, освещенной в той или иной степени источниками, оказались вовлечены огромные пространства, от карибских гуанчей до нивхов Приамурья, от ненцев и коми, крещенных Стефанием Пермским, до пигмеев тропической Африки. На этой громадной территории разворачивался обмен товарами, идеями и изобретениями. Распространялись сведения о китайском порохе, греческом огне и компасе («плавающей игле»), продолжали шествовать по миру сельскохозяйственные культуры, само название которых указывало на длительность их пути (таково, например, растение Fagopyrum, чья крупа именуется по-русски «гречкой», в украинских диалектах — «татаркой», по-французски и испански — «сарацинским зерном», по-немецки — «языческим зерном»).

То, что эти многочисленные регионы не существовали изолированно, влияли друг на друга, и влияние это оказывалось весьма значимым для их внутреннего развития, на современном уровне знания стало вполне очевидным. Но помимо взаимообусловленности, имелось ли у участников средневековой Мир-Системы нечто общее?

Общим для них будет то, что ни к западным, ни к восточным, ни к южным, ни к северным обществам того времени нельзя применить термины, разработанные для Европы Нового времени, без угрозы впасть при этом в анахронизм. Прежде всего, речь идет о термине «собственность». Любопытно, что примерно в одно и то же время в 60-е годы XX в. два советских историка, не сговариваясь, пришли к термину «власть-собственность», для того чтобы подчеркнуть специфику исследуемых обществ. А.Я. Гуревич пытался таким образом показать специфику западноевропейского Средневековья, Л.С. Васильев — восточного (прежде всего китайского) традиционного общества. Оба исследователя стремились показать одно и то же. Изучаемые общества были другими, не такими, как то классическое общество, которое описывал К. Маркс.

А. Герро относил сказанное лишь к латинскому Средневековью, не ставя вопрос о том, насколько пара dominium-ecclesia имеет основания распространяться на другие регионы. Но сказанное им, в принципе, вполне допустимо и по отношению к большинству средневековых обществ. Ecclesia при желании может быть успешно заменена на «умму», а тезис о том, что институт dominium, обозначающий власть-собственность, всегда эффективно функционировал именно на локальном (а не на государственном) уровне, может быть несколько смягчен.

Итак, имеем ли мы основания говорить о некоем типологическом единстве большинства оседлых обществ Средневековья? В свое время труды антрополога Э. Вульфа, пытавшегося указать на схожесть социального строя средневековой Европы с современными ему обществами, основанными на «данническом», внеэкономическом принуждении, вызвали сенсацию. Но для советских историков, воспитанных на тезисе об универсальности феодализма, это совсем не явилось откровением, да и сегодня наличие общих черт организации традиционных обществ не выглядит для нас чем-то удивительным.

В большинстве регионов средневековой Мир-Системы общества отличались достаточной гомогенностью и не распадались на граждан и неграждан. Общество было связано взаимными обязательствами и расчленено на иерархию различных статусов. Повсеместно основой производства было индивидуальное крестьянское хозяйство с большей или меньшей ролью общины. Эксплуатация крестьянских хозяйств осуществлялась в основном путем внеэкономического принуждения. С крестьянских хозяйств взималась рента, поступавшая иногда непосредственно в частные руки, но чаще — в руки государства, с последующим перераспределением между различными группами элит. Государственное устройство имеет вид иерархии, и эта иерархия чаще всего основана на соподчинении военных чинов. В военном отношении Средневековье предпочитало иметь дело с воинами-профессионалами (желательно конными), на содержание которых и шла значительная часть изымаемой с крестьян ренты.

Сказанное ни в коей мере не противоречит ни тому, что в средневековой действительности во многих местах Старого Света существовали заповедники крестьянской свободы (различного рода сообщества горцев, например), ни тому, что существование кочевых народов Великой степи постоянно вносило свои коррективы.

В целом Средневековье в масштабах всей Мир-Системы предстает перед нами отнюдь не как застойное, невежественное общество. Сумма сделанных в этот период открытий ничуть не уступает Древности, причем повсеместно наблюдается тенденция к сохранению, систематизации и упорядочиванию накопленного культурного багажа. В большинстве регионов оседлые цивилизации так или иначе сумели наладить диалог с Великой степью и в результате этого добились существенных успехов на пути внутренней консолидации. Китай периода Мин, государство Великих Моголов, Сефевидский Иран, Османская империя, Русское государство постепенно ощущали себя более защищенными от угрозы со стороны Степи.