Читать онлайн «Операция «Оверлорд». Как был открыт второй фронт». Страница 79

Об относительной ожесточенности сражений в Нормандии по сравнению с последующими боями можно судить по числу поступлений раненых в госпитали. Если в первые три месяца после вторжения из числа раненых английских солдат 9,7 процента поступали в стационарные госпитали, то в последующие три месяца они составили только 2,6 процента. Увечья от несчастных случаев в ходе десантирования в день Д составили 13,2 процента от общего числа вышедших из строя солдат и офицеров, хотя многие из них были весьма легкого характера. Психиатрические потери в это же время были довольно высокими: 14 человек на каждые 1000 военнослужащих английской армии; к зимнему периоду потери этого вида несколько снизились — до 11 человек на 1000. Хотя психологический «надлом в боевой обстановке» никогда не принимал характера эпидемии в английской армии, однако в Нормандии в каждой части были потери людей, которые категорически отказывались от дальнейших психологических перегрузок в боевой обстановке. Однажды утром, когда Чарлз Манди и его коллеги, командиры танковых взводов из 22-го батальона 30-й бронетанковой бригады, стояли в своих орудийных башнях в ожидании команды перед атакой, вдруг раздалась короткая автоматная очередь: солдат дал очередь по своей ноге, чтобы не идти в атаку. В американском батальоне майора Рэндалла Брайэнта один командир роты прямо заявил своему комбату: «Все, с меня хватит. Делайте со мной что хотите, но больше я не пойду в бой». Солдаты редко относились с презрением или насмешкой к тем, кто доходил до подобных поступков; они их просто жалели и молили бога, чтобы им самим не оказаться в такой крайности. Однако спустя многие годы майор Брайэнт был глубоко возмущен, когда на встрече ветеранов войны появился его бывший командир роты, проявивший слабость.

Однажды утром капитан Антони Бабингтон из 1-го батальона 231-й бригады во время артобстрела услышал крик: «Носилки сюда!» — и удивился тому, что никто не отреагировал на этот зов, ибо до сих пор санитар, как правило очень быстро приходил на помощь любому раненому. Пробегая мимо, капитан увидел лежащего на дне окопа санитара, который плакал, содрогаясь всем телом. На вопрос, не ранен ли он, санитар ничего не ответил. Когда обстрел прекратился, капитан рассказал об этом своему командиру. «А, отошлите его в тыл в сопровождении сержанта, и мы найдем ему работу в тылу», — сказал полковник. Большинство командиров во второй мировой войне не понимали то, о чем никто не думал во время первой мировой войны: у каждого человека есть предел, за которым насилие над ним невозможно. Было важно действовать своевременно, чтобы такие проблемы не приняли характер эпидемий.

Некоторые солдаты сознательно отказывались участвовать в действиях, которые неизбежно влекли за собой гибель и разрушения. Лейтенант Уильям Дуглас-Хьюм, который впоследствии стал выдающимся английским драматургом и братом будущего премьер-министра, годами твердил своим товарищам-офицерам, что если он не одобряет того, что делается на поле боя, то скажет об этом прямо. Они не верили ему. Теперь во Франции, будучи командиром взвода огнеметных танков «Крокодил», он выразил возмущение по поводу предстоявшей массированной бомбардировки немецкого городка, имевшей целью вынудить его гарнизон к капитуляции. Он по своей инициативе предпринял попытку договориться с немцами о капитуляции, отказавшись участвовать в атаке на город. Его судили военным судом, и полученный срок наказания он отбывал в Вормвуд-Скрэбс. Когда стало известно, что о намерении предпринять такой шаг он заявлял не раз в течение многих месяцев, его непосредственный начальник тоже был наказан.

Каждый вечер каждому командиру части приходилось выполнять самую мучительную обязанность — писать письма семьям погибших солдат. Большинство вдов и матерей переносили это известие с трогательной покорностью. Некоторые ожесточались. По дороге домой со Средиземноморского театра священник Ловенгроув из 69-й бригады часами слушал одного офицера, рассказывавшего о своей маленькой дочери, встречи с которой он ждал теперь с нетерпением. По прибытии в порт он узнал, что, пока он ехал домой, дочь умерла. Мучительно страдая сам, офицер в последующие месяцы пытался как-то утешить свою жену. Вскоре в Нормандии он был убит. После этого Ловенгроув получил полное горечи и гнева письмо от жены погибшего офицера. Скажите, где тот всевидящий бог, писала она, который позволил случиться такому неописуемому горю.

В то лето о трагичности событий, происходивших в Нормандии, можно было судить по скорбным публикациям в американских и английских газетах: «Умер от ранений», «Погиб над Нормандией, будучи командиром авиакрыла», «Убит в бою в июне 1944 года в возрасте 23 лет». Лондонская «Таймс» 2 июля сообщала, что «генерал Эйзенхауэр, захватив Шербур, может в ближайшее время располагать портом для вступления во Францию», и, «по-видимому, приближается время, когда генерал Монтгомери будет иметь достаточные силы, чтобы решительно двинуться в глубь континента». Но среди такой информации на первой странице были десятки других извещений:

Хорли — убит в бою в июне 1944 года; лейтенант Монтегью Бернард Хорли, королевский танковый полк, старший сын преподобного С. М. Хорли, священника приходов Бисли, Суррей и брат сержанта Джона Мидвида Хорли из добровольного резерва королевских ВВС, пропавшего без вести, предположительно убитого в январе 1942 года.

На некоторых солдат вид мертвых на поле боя оказывал гипнотическое влияние. Лейтенант Уилсон из огнеметного танкового подразделения 79-й бронетанковой дивизии, глядя на группу убитых эсэсовских пехотинцев, был поражен их физическим великолепием, даже когда они лежали безжизненными трупами. Он был ошеломлен контрастом между этими молодыми нацистскими «сверхчеловеками» и обычными английскими пехотинцами: «при всей той мешанине, которая вызывала кошмар у старшины, — высокие и низкорослые, кривоногие и долговязые, неуклюжие из сельской местности и неряшливые смуглолицые бирмингемские парни с вечно спущенными гетрами».[180] Как мы можем победить людей, подобных этим, думал он, глядя на лежавших на земле эсэсовцев. «Для меня Нормандия всегда будет означать смерть, — сказал Линдли Хиггинс, — желто-зеленый восковой цвет рук убитых. Все, что олицетворяло смерть, выводило из душевного равновесия, даже эмблема 4-й дивизии на каске убитого».

Некоторые солдаты проявляли суеверие и не хотели брать оружие убитого солдата, хотя кое-кто при случае не прочь был подобрать в качестве трофея пистолет фрица. Почти у каждого солдата был свой эквивалент постукивания по предметам из дерева, свой талисман. Танкист Стив Дайсон из королевского танкового полка, католик, таскал с собой в танке статуэтку девы Марии, пристроив ее между дымовыми шашками. Филипп Рейслер, орудийный наводчик из 2-й танковой дивизии, польский юноша из Мичигана, внушил себе, что он будет убит, если не будет писать дневник каждый вечер. За время войны он три раза не делал записей и каждый раз в тот день был ранен. После боя экипаж всякий раз пел по внутреннему переговорному устройству:

Солдат часто поражала быстрота, с какой целая часть могла быть разгромлена в бою. Однажды утром в середине июля подразделения 2-го батальона 4-й бронетанковой бригады ждали в своих полугусеничных автомашинах приказа следовать за 43-й дивизией в направлении на Эвреси. Лейтенант Эдвин Брэмалл только подошел к командирам других взводов для получения указаний, как самоходные немецкие орудия открыли массированный огонь на левом фланге с господствующей высоты. Брэмалл нырнул на землю под полугусеничную автомашину и оказался рядом со своим другом Бернардом Джексоном, бывшим воспитанником школы города Харроу, человеком весьма хрупкого телосложения, который теперь был старшим командиром во взводе. «Как ты думаешь, может, хватит?» — спросил его Джексон. Мгновение спустя над ними раздался страшный взрыв, снаряд угодил в упомянутую автомашину.

Джексон, весь почерневший, лежал мертвый. Брэмалл вылез из-под укрытия и увидел «настоящее светопреставление с пылающими повсюду автомашинами и мотоциклами». Вдруг он почувствовал жжение в боку и бросился на землю, чтобы погасить горевшую на нем одежду. Его тоже зацепило осколком снаряда. Кое-как Брэмалл и другой оставшийся в живых командир взвода перегнали уцелевшие машины в непоражаемую зону, а затем его отправили в полковой пункт медицинской помощи. Когда через месяц он вернулся в свою часть, то «увидел совершенно другой батальон. За это время не было тяжелых боев — просто много потерь и много случаев артиллерийских обстрелов».

Шотландский гвардейский танковый батальон, в числе офицеров которого находились будущий английский министр внутренних дел, глава шотландской церкви и архиепископ Кентерберийский, был впервые введен в бой в качестве сил поддержки 43-й Уэссекской дивизии в июле при большом энтузиазме новичков, составлявших основу батальона. Они выполнили поставленную перед ними задачу, потеряв только один танк майора Уайтлоу, подорвавшийся на мине. Однако когда они остановились, то обнаружили — и это было присуще многим английским бронетанковым частям, — что далеко оторвались от своей пехоты. Офицеры стали собираться поблизости в лесу, чтобы получить указания, как вдруг услышали сильный взрыв и увидели недалеко столб дыма. Майор Сидней Кутберт, заместитель командира батальона, сказал: «Пойду посмотрю, что там случилось», и двинулся на своем танке через гребень небольшого холма; за ним последовал Уайтлоу. Вдруг он увидел, как башня танка Кутберта подскочила вверх, и в поднявшейся кругом суматохе подумал: как это все странно. За какие-нибудь несколько минут одинокая немецкая самоходная 88-мм пушка, незаметно подкравшаяся с тыла к позициям гвардейцев, уничтожила шесть танков, при этом были убиты 15 человек.