Читать онлайн «Операция «Оверлорд». Как был открыт второй фронт». Страница 77

Каждая немецкая часть докладывала о мучительных затруднениях, вызываемых тем, что в воздухе постоянно висели самолеты противника, наблюдавшие за полем боя. Даже само присутствие в небе вражеского самолета, наблюдавшего за разрывами, часто вынуждало к молчанию все находившиеся поблизости немецкие орудия. Было рискованно открывать огонь по этим самолетам, поскольку союзники тут же обрушивали шквал артиллерийского огня на районы, откуда велся зенитный огонь.

Снайперов ненавидели и боялись как за напряженность, которую они вносили в повседневные будни на передовой, вызывая страх при всяком передвижении, так и за потери, которые они причиняли. Действия снайперов вызвали столь же острую реакцию, как и убийство выскакивающих из подбитых танков уцелевших членов экипажей и парашютистов, спускавшихся на парашютах. Обе стороны обычно расстреливали снайперов, если они попадали в плен. «Брэд говорит, что он не будет предпринимать никаких мер против любого, кто будет обращаться со снайперами несколько жестче, чем с ними обращаются в настоящее время, — писал в своем дневнике адъютант командующего 1-й американской армией. — Снайпер не может занять позицию и стрелять, а когда вы вплотную приблизитесь к нему, взять вас в плен. Так в бою не бывает». Здесь важно видеть различие между действиями специально обученного, хорошо замаскированного меткого стрелка, который орудует винтовкой с оптическим прицелом на переднем крае в периоды затишья, и обычным стремлением приписывать снайперу любое поражение солдата или офицера из стрелкового оружия.

Командирам в войсках союзников приходилось все время убеждать пехоту не останавливаться во время наступления, продолжать движение, а не прятаться за укрытия, создавая бесконечные задержки, как только противник открывает огонь из стрелкового оружия. У большинства пехотинцев при первом же выстреле невидимого вражеского стрелка — а в Нормандии почти каждый стрелок мог так маскироваться на местности, что практически был незаметен, — срабатывал рефлекс найти укрытие и оттуда выследить источник опасности. Никакая другая привычка не вызывала столь серьезных затруднений и задержек во время наступления, как эта, и преодолеть ее оказалось труднее всего. Многие из младших командиров, которые настойчиво стремились ее преодолеть, оказывались убитыми. «Естественная тенденция у необстрелянных солдат считать, что каждая пуля, которая пролетает над их головами, выпущена в сотне ярдов от них, — говорилось в одном английском докладе по итогам первых боев во Франции, — в то время как на самом деле выстрел был произведен на значительно большем расстоянии». Многие части в обороне завели привычку на рассвете вести огонь из орудий наугад по окружающей местности, особенно по ближайшим лесным массивам, чтобы выбить оттуда любого противника, который, возможно, проник туда в ночное время. Командиры безуспешно пытались положить конец такой практике, которая почти каждый раз провоцировала ненужный ответный огонь со стороны противника.

В войсках существовала не требующая доказательства жестокая иерархия риска: естественно, что минимальный риск был у солдат на линиях коммуникаций и в тяжелой артиллерии; затем риск постепенно возрастал в полевой артиллерии, затем в танковых частях, саперных подразделениях и максимального уровня достигал в пехоте. В английских войсках в Нормандии к августу 1944 года 56 процентов личного состава относились скорее к боевым частям, чем к частям обслуживания. Но из них только 14 процентов были «чистые» пехотинцы, 18 — артиллеристы, 13 — саперы, 6 — танковые экипажи, 5 процентов — связисты. Даже в пределах пехотного батальона у солдата в роте тяжелого оружия было заметно больше шансов остаться в живых, чем у его коллеги из стрелковой роты. Именно здесь потери, текучесть офицерского и рядового состава приняли ужасающие размеры, куда более серьезные, чем рассчитывали планирующие органы, и в конечном счете достигли в американской, немецкой и английской армиях критических масштабов. Перед высадкой в Нормандии американские специалисты считали, что потери за счет пехоты составят 70,3 процента от общего числа потерь. И тем не менее в случае, когда американские потери в июне и июле достигли 100 000, из них 85 процентов приходилось на пехоту и 63 процента на пехотинцев из стрелковых рот. Согласно английским прогнозам потерь, составляемым на основе штабных расчетов, известных как «нормы Эветтса», потери подразделяются на три категории: «большие», «нормальные» и «спокойные». После первых же недель боевых действий в Нормандии потери английских войск по этой системе подсчета оказались настолько велики, что пришлось ввести еще одну категорию: «вдвойне большие».

Все помыслы солдата на переднем крае сузились и касались только непосредственно вопросов жизни и смерти. «Каждый из нас был одержим одним вопросом: «Доживу ли я до завтра?» — говорит лейтенант Эндрю Уилсон из огнеметного танкового подразделения 79-й бронетанковой дивизии. — Я действительно каждый раз думал, когда шел в бой, что буду убит». Несмотря на все его страхи, Уилсон был одним из тех молодых англичан, которые на опыте войны многому научились и многое познали.

У меня, как и у многих английских школьников, — рассказывал он автору, — была запоздалая зрелость. Все, что я узнал о таких жизненных вопросах, как, например, что делать, чтобы девушка не забеременела, я выяснил у членов моего танкового экипажа. У меня выработалась любовь к людям, которая невозможна в англосаксонском обществе в мирное время. В некотором отношении наши эмоциональные способности развивались быстрее, чем мы достигали соответствующих возрастных рубежей. Однако в других вопросах наши познания жизни за пределами поля боя отставали.

Близкий друг Уилсона, командовавший тоже взводом огнеметных танков, был расстрелян вместе со своим экипажем, когда попал в плен; немцы считали, что огнеметный танк «Крокодил» превышал какие-то допустимые пределы жестокости боя. 12-я танковая дивизия СС и другие немецкие части в Нормандии отличались многочисленными расстрелами военнопленных, особенно печально известными расстрелами канадских военнопленных. Однако следует сказать, что пропаганда искажала баланс виновности сторон в этом вопросе. Среди десятков лиц, с которыми беседовал автор, почти каждый был свидетелем или участвовал в расстреле немецких военнопленных в ходе этой кампании. В разгар сражения при виде гибнущих товарищей многие солдаты находили невыносимым отправлять пленных в тыл, зная, что благодаря этому они останутся живы после войны, в то время как они сами имеют очень небольшие шансы на выживание. Во многих английских и американских частях пленных эсэсовцев расстреливали без особых церемоний, этим в немалой степени объяснялось как фанатическое сопротивление эсэсовцев, так и небольшое их число в лагерях для военнопленных. 6-й королевский Шотландский пограничный пехотный полк никогда не простит и не забудет раненого эсэсовского солдата, к которому майор Джон Огилви наклонился, чтобы дать напиться. Немец выпил воду, а затем застрелил английского офицера.

Отношение как немцев, так и союзников к военнопленным не отличалось постоянством. Сержанта Гейнца Хикмана из парашютной дивизии Люфтваффе однажды утром задремавшего, когда он с 12 солдатами удерживал перекресток дорог, подтолкнул сосед, шепотом сказав: ««Томми» идут!» Они обстреляли головную машину колонны, состоявшей из 12 грузовиков, из которых высыпали с поднятыми вверх руками проснувшиеся сопровождавшие груз солдаты. В замешательстве от такой обузы в 34 человека пленных Хикман посадил их под замок в ближайшем сарае и оставил там, когда отошел со своей группой: «В России мы бы их расстреляли». Некоторые солдаты имели особые основания бояться попасть в плен: рядовой Абрахэм Арбитти из 10-й воздушно-десантной дивизии никогда не забывал букву на личном знаке, обозначавшую, что он еврей. Хотя имеются документально подтвержденные сведения об убийствах военнопленных эсэсовскими частями, однако в целом представляется сомнительным, что это делалось одной стороной в более крупных масштабах, чем другой. Лейтенант Филипп Рейслер из 2-й американской бронетанковой дивизии видел, как пехотинцы 4-й дивизии беззаботно расстреливали трех раненых немцев. Один из коллег-офицеров выразил общее настроение в части: «Что бы вы ни сделали фрицам, все будет в норме, так как они должны были сдаться еще в Африке». Паттон описывает, как немецкий солдат взорвал мост, убив несколько американских солдат, после того как головные подразделения успели проскочить по мосту: «Затем он поднял руки вверх… Американец взял его в плен, что я считал верхом глупости». Линдли Хиггинс из 4-й американской дивизии видел, как один лейтенант с раздражением закричав солдату, удалявшемуся с военнопленным: «Вы собираетесь этого человека доставить в тыл?» — вытащил пистолет и выстрелил немцу в голову. При обнаружении неопровержимых свидетельств жестокости — как это было с телами канадцев, расстрелянных солдатами 12-й танковой дивизии СС, — было решено ответить противнику тем же. Трудно в этом случае задним числом найти существенное различие в поведении той и другой стороны на поле боя.