Читать онлайн ««Орден меченосцев». Партия и власть после революции 1917-1929 гг.». Страница 117

Объективно кумачовый лозунг социалистической индустриализации закрывал рот экономике, кричащей о ближайшей катастрофе всей материальной базы общества, если восстановление основных фондов не начнется интенсивно в ближайшие же годы. Внутрипартийная борьба являлась своеобразным отражением на экране объективного положения вещей, театром теней, где реальные фигуры находились и действовали где-то под покровом, в глубине. В поисках необходимых ресурсов в 1926―1927 годах было испробовано практически все, что могли предоставить большевистской власти узкие рамки нэпа.

В 1927 году был взят курс на резкую «индустриализацию» бюджета. В счастливые годы нэпа советское правительство регулярно подчеркивало, что госбюджет развивается в соответствии с ростом национального дохода, и в этом мыслился залог здорового развития народного хозяйства. Особенности бюджета на 1927/28 хозяйственный год (с октября по октябрь) заключались в увеличении нажима на народное хозяйство, оно вытекало из самой сущности того противоречия, которое установилось между потребностями индустриализации в средствах и экономическими возможностями. Для пущей респектабельности бухаринские экономисты стали именовать эти противоречия «диспропорцией между потребностями и накоплением». Сущность дела от этого не менялась.

Где можно было взять средства для устранения «диспропорции»? В идеале, конечно, это могли бы быть обильные внешние источники, но сложность заключалась в том, что после оживления дипломатических отношений в 1922 году, Генуи, Гааги большевики шаг за шагом теряли свои небольшие международные позиции, занятые до 1924 года. После германского Октября с легкой руки апологетов мировой революции пошел нарастающий обвал советского престижа за рубежом.

В 1922 году европейскую печать и общественное мнение западных стран большевикам удалось прельстить несметными богатствами России. Одна страна за другой, боясь потерять выгодный рынок, завязывали отношения с большевиками, как фактическими обладателями русских богатств. При всем при этом плутократические режимы Запада не учитывали и не могли учесть по своему кругозору, какие неожиданные формы может принимать враждебный им коммунизм и с какими противоположными движениями может сочетаться. Капитал не пошел в СССР, интерес к Советам сменился ростом враждебного отношения. 1926―1927 годы дали рост обострения международной обстановки вокруг СССР ввиду активизации его интернациональной политики.

Тем не менее, в начале 1927 года жизнь заставила советское руководство энергично заняться поисками иностранных кредитов. Возможности поступления кредитов, типа немецкого (около 300 млн долларов), полученного в 1926-м году, были исчерпаны хотя бы в силу неважного положения экономики самой Германии. Время было слишком неподходящим, чтобы просить деньги у капиталистов, которым Соввласть, если и не угрожала откровенно «мировым пожаром», но при всяком удобном случае старалась укусить.

Большевики согласились начать работу франко-советской комиссии, в которой речь, разумеется, шла о признании царских долгов. Это было опасно, поскольку оппозиция сразу начала истолковывать вопрос о намерениях признать французские долги как свидетельство термидорианского перерождения, и это имело успех в партийной массе. Невиданным образом пошли даже на идеологические подвижки. Представители советской делегации в Женеве в 1927 году Сокольников и Осинский сделали заявления, которые по своему лейтмотиву и тональности далеко отстояли от ленинского большевизма — дескать, социализм в одной стране совместим с капитализмом в других — и огласили предложение СССР о ликвидации всех вооруженных сил в мире. Однако для буржуазного мира, как всегда, нужны были гарантии под долгосрочный кредит, хотя бы в самом образе действий должника, а здесь гарантий не было, поскольку от должника пахло «мировым пожаром» и он всегда был готов бухнуть деньги в авантюру на раздувание этого пожара.

Все же усилия в поисках внешних кредитов были вторичными по отношению к интенсивным поискам ресурсов внутри страны. Прежде всего, рыковская экономика, сострадательная к крестьянину, пыталась встряхнуть свои карманы. Советская национализация, даже в неопытных руках большевиков, действительно в свое время устранила тысячи владельцев и избавила рабочих, общество от необходимости уплачивать дивиденды нетрудовым слоям, однако вместе с тем появилась и необходимость управления, появились десятки тысяч администраторов-бюрократов, чье громоздкое и неумелое ведение хозяйства свело всю эффективность национализации к нулю. Себестоимость продукции советской промышленности, несмотря на все усилия, устойчиво держалась на уровне выше довоенного, не говоря уже об иностранном.

Принцип тотальной централизованной экономики, на котором железно стояли большевики, стремление к всеобщему планированию превращало план в кучу цифр, которую было невозможно переварить. План, в котором предусмотрено слишком большое количество элементов, диалектически превращается в свою противоположность. Он становится мертвой грудой бумаг, рассмотрение которых может произойти лишь тогда, когда промышленность уже в этом плане больше не нуждается. Для советского хозяйства была характерна гипертрофия отчетности. Снабжение и распределение происходило в соответствии с единым «планом» — в результате где-то нехватка, где-то ломятся склады. Сельхозмашины поступали после сезонных работ, зимние ткани поступали к лету, летние — к зиме и т. д.

Советская политика в области промышленности за период военного коммунизма и нэпа прошла целый ряд крупных этапов. 1918 год — это год национализации; 1919―1920 года — период строгой централизации; 1922―1923 — перестройка промышленности на коммерческих основах; 1924 год — новый перелом в сторону централизации в виде создания при ВСНХ главных директоров по отраслям, урезания прав трестов и губсовнархозов. С конца 1926 года наметился обратный процесс раскрепощения промышленности от чрезмерной централизации. Первыми симптомами очередного поворота были предсмертные речи Дзержинского и выступление Рыкова на XV партконференции в октябре-ноябре 1926 года.

В начале 1927 года в хозяйственной части номенклатуры еще более усилились голоса за реорганизацию и децентрализацию, подкрепляемые естественными устремлениями корпуса «красных директоров» к максимальной независимости от центрального руководства. Милюковская газета комментировала это так, что «красные директора» желают иметь права буржуазных предпринимателей и в то же время стремятся сохранить права коммунистических диктаторов. Они хотят свободы по отношению к потребителю, взятому в железо путем монополии внешней торговли и монопольного положения советских предприятий в своей отрасли. Они хотят оперативной свободы при сохранении ответственности государства за убытки промышленности[854].

ЦК ВКП(б) со своей стороны был готов и шел навстречу интересам капитанов производства, поддерживая по партийной линии укрепление единоличной ответственности в руководстве. Секретное циркулярное указание ЦК разъясняло, что в практической работе парторганизаций наблюдаются случаи непосредственного вмешательства в оперативную работу хозорганов, директив по вопросам найма и увольнения рабочих, зарплаты и т. д. «ЦК обращает внимание всех парторганизаций на необходимость действительного отказа от вмешательства в повседневную оперативную работу хозорганов». Только при этом условии возможно обеспечении твердого хозяйственного руководства и полной ответственности хозяйственников за выполнение порученной им работы[855].

Президиум ВСНХ, соблюдая свои ведомственные интересы, склонялся к промежуточной линии. Председатель ВСНХ Куйбышев в докладе пленуму ВСНХ изложил схему, в которой Президиум ВСНХ гарантировал себе будущее под незыблемым лозунгом сохранения «планового» хозяйства; вместе с тем предлагалось децентрализовать управление и частично передать его в республиканские CHX, а также правлениям трестов. Но главное, проект намечал широкое «раскрепощение» отдельных заводов. Заводам предоставлялась максимальная самостоятельность в оперативной деятельности, гарантировались договорные отношения с трестом. Ложкой дегтя, причем пребольшущей, явилось положение о том, что директор приглашается не навечно, а на определенный срок, однако ее горечь существенно подслащивалась твердым обещанием того, что трест в его управление не вмешивается.

Таковы были последствия решения экономического руководства искать ресурсы для индустриализации в самой промышленности. Велись активные поиски и других источников. Рыков на XV партконференции твердо сказал, что эмиссия, как источник вложения новых средств в промышленность, является уже «отпавшей». Однако проблема ассигнования огромных средств на развитие промышленности «отпадать» не желала. Внутренние, нормальные источники средств были исчерпаны до отказа. Вначале имелись некоторые иллюзии относительно внутренних займов, однако 1927-й и особенно 1928-й год развеяли их так же, как и иллюзии в отношении внешних кредитов. Летом 1927 года в «Правде» и «Известиях» появились весьма характерные публикации. Мы должны искать финансовые средства в нашей собственной стране, писал замнаркомфина М.И. Фрумкин. Облигации государственных займов должны быть в руках каждого рабочего, наказывал секретарь ВЦСПС А.И. Догадов.