Читать онлайн ««Орден меченосцев». Партия и власть после революции 1917-1929 гг.». Страница 105

Странно и вместе с тем типично для 1920-х годов переплелись судьбы этих двух незаурядных людей. Во время гражданской войны комиссар Залуцкий был едва не расстрелян по приказу Троцкого за побег семи офицеров на Восточном фронте. В 1921 году получило скандальную огласку дело об аресте секретарем Президиума ВЦИК Залуцким часового в Кремле за нарушение устава гарнизонной службы. Троцкий на Политбюро обвинил Залуцкого в том, что он «закомиссарился». Залуцкий в ответ попросил снять его с ответственной работы и отправить к станку: «Я русский квалифицированный рабочий, там я выработал свою революционную гордость и свое пролетарское самолюбие, там я не закомиссаривался, тогда туда и прошу вернуть меня». Залуцкий назвал коменданта Кремля «комендантом Троцкого»[775].

В дискуссии 1923―1924 года Залуцкий, уже будучи секретарем петроградского губкома, проявил себя одним из самых непримиримых противников Троцкого. Его энергичные письма Сталину лежали в основе важных постановлений Оргбюро против ПУРа и военного ведомства. В январе 1924 года в Петрограде на областном партсовещании, подводя итоги дискуссии, Залуцкий говорил о переоценке Троцким исторического значения резолюции ЦК-ЦКК о партстроительстве. Залуцкий тогда возмущался несуразным противопоставлением партийной молодежи старикам, говорил о фракционной политике оппозиции, о лживости намеков на вырождение старой партийной гвардии, о неправильном обвинении аппарата, об оппортунизме оппозиции и ее непонимании государственного и классового положения компартии, о лживой спекуляции лозунгом о засилье аппарата для взбудораживания массы и т. п.[776] Словом, когда-то было трудно сыскать людей, более враждебно настроенных друг к другу. Теперь они оказались в одном политическом лагере. Их свел воедино один мощный процесс становления новой бюрократической элиты — это реальное движение эпохи, которое отбрасывало непригодных или поставивших не на ту «лошадь» и временно объединяло их в оппозицию.

Изначально обвинение Троцким сталинского аппарата в термидоре имело в виду прежде всего тот процесс в партии, который выразился в росте слоя отделившихся от массы, обеспеченных, связавшихся с непролетарскими кругами и довольных своим социальным положением большевиков, аналогичных слою разжиревших якобинцев, которые стали отчасти опорой и исполнительным аппаратом термидорианского переворота 1794 года. Появилась верхушка, оторвавшаяся от масс, бравировавшая своим рабочим происхождением и представлявшая из себя чиновников от пролетариев, отчасти развращенных политиканством и интригами.

«Термидор». Это запретное сменовеховское слово с легкой руки левой оппозиции на какое-то время прочно вошло в словесный обиход компартии, утвердилось на страницах советской печати и было подхвачено заинтересованными наблюдателями на Западе. Кремль оказался в осаде гула о буржуазном перерождении. Пестрая братия оппозиционеров рассчитывала дать уничтожающую характеристику сталинскому аппарату с помощью яркого образа давно отгремевшей эпохи. Эмиграция пыталась разгадать зыбкими путями исторических аналогий то невиданное, что вошло в историю с властью Партии-ордена. Между тем, метод исторической аналогии, насколько он нагляден и доходчив, ровно настолько и условен, поскольку специфика исторического развития как раз и заключается в том, что оно никогда конкретно не повторяет себя.

Троцкий это хорошо понимал, поэтому его раздумья о большевистском «термидоре» всегда сопровождались тучей оговорок и пространными толкованиями эпизодов европейской истории, помогавшими свести исторические концы с его субъективными идеалистическими началами. Троцкий, со свойственным ему полемическим даром и задором политического бойца, предложил на суд истории свою талантливую ограниченность. Лично для него революция закончилась и начался «ползучий термидор» с отстранением Ленина от дел и началом триумфа Сталина. «Сталинизм вырос путем разрыва с ленинизмом», — утверждал он[777], намекая на свое узурпированное право быть революционным наследником вождя.

Однако он не мог предоставить никаких серьезных доказательств к тому, чтобы в качестве шкалы измерения революционности можно было взять интересы и политические амбиции именно его, Троцкого. По ходу гигантских событий, развернувшихся в России с февраля 1917 года, в стороне оказалось очень много политических сил и замечательных лиц, чей бескорыстный общественный идеализм был обижен естественным ходом революционных перемен. За внутрикоммунистической полемикой вокруг «термидора» внимательно следили за рубежом, в частности среди социал-демократической эмиграции. У этих же не было никаких оснований делать поблажку и самому Ленину. Те самые откровения о перерождении партии, бюрократизме аппарата и т. п., которые вдруг посетили Троцкого после 1922 года, гораздо ранее, еще в 1918 году прозвучали как обвинения большевиков в измене социалистической революции и комиссародержавии в исполнении лидеров меньшевизма (и эсеров также), когда Лев Давидович сам пером и мечом непримиримо боролся с ними.

Троцкий, хотя и с оговорками, но все же до конца верил (обязан был верить), что в СССР, несмотря на бюрократическое засилье, имеется и «диктатура пролетариата» и происходит «социалистическое строительство». Меньшевистским ортодоксальным схематикам была еще менее понятна природа грандиозных процессов, совершающихся в Советском Союзе. Даже будучи изрядно битыми судьбой, безжалостно выбросившей их на задворки революции, они упорно в своем видении пытались исходить из старозаветной марксистской ортодоксии, истолкованной так, что весь свет стоит на пролетариате и буржуазии и более в нем никаких иных чудес нету. Подобная упрямая ограниченность приводила меньшевиков к выводам навроде того, что русская революция, как и французская, носит буржуазный характер и что, следовательно, «термидор» по всем пунктам налицо. Теоретики из «Социалистического вестника» возвещали о перерождении большевиков и о «термидоре» в том смысле, что они, большевики, через нэп ведут буржуазию к восстановлению господства[778]. Известные заявления Сталина в том духе, что социал-демократы «арестовываются у нас», а новую буржуазию «мы допускаем», заставили меньшевиков выйти из себя от негодования, и были признаны ими как циничная формула буржуазного перерождения. «Перечитайте ваши собственные речи! Прислушайтесь к утробному рыку оваций и ругани, несущемуся со скамей съезда, занятых вашими аппаратчиками и чиновниками! Присмотритесь, наконец, к организованным вашими "молодцами" "рабочим депутациям" с пошлейшими подарками… со старорежимными славословиями начальству и проклятиями оппозиционным супостатам и с неизменной просьбишкой о местных "пользах и нуждах" в заключение льстивых речей! Надо поистине сильно "переродиться", чтобы не учуять во всем этом зловонного духа "термидора"»[779].

До самого начала «революции сверху» «Соцвестник» авторитетно рассматривал Сталина как объективного выразителя интересов смелеющей буржуазии. Дескать, Сталин уверен, что буржуазию он поймал и использует в интересах диктатуры, но это то, как мужик поймал медведя за хвост. Д.Далина, который позволил себе отступить от схемы и усомниться в том, что советский режим является системой власти имущих классов и власть по-прежнему остается рабочей, а нэпманов гоняют в Нарым[780], его коллективно заели на страницах «Соцвестника».

Сравнение нэповской буржуазии с медведем, конечно, с головой выдает натурфилософов из меньшевистского лагеря. Это был не медведь, а пресловутая кошка, страшнее которой зверя не было для социал-демократической оппозиции, которая в целом всегда отличалась покорным следованием западнической марксистской доктрине и поразительным непониманием самостоятельной роли государства в принципе и его господствующего положения в России в особенности. До того, как на Западе появились первые известия о коллективизации, эсдеки в большинстве были убеждены в том, что их буржуазная «кошка» угрожает съесть диктатуру с потрохами, поскольку диктатура не в состоянии срастись ни с одним классом в силу чудовищного бюрократизма. В конце концов, прогнозировал «Вестник», она окажется неспособной удовлетворить ни один класс населения и будет становиться все более «чужеродным» телом и тем самым подготовит свое падение.

Очевидно, что марксистская доктрина в итоге настолько обессилила меньшевизм и лишила его идеологов элементарных наблюдательных свойств, что для них куда-то пропала вся тысячелетняя история России, где государство и его бюрократия всегда были настолько «органичны» и самостоятельны, что не они, а зачастую общество было вынуждено приспосабливаться к ним.