Читать онлайн ««Орден меченосцев». Партия и власть после революции 1917-1929 гг.». Страница 102

В 1926 году после разгрома «новой оппозиции», отрешения ее от бремени власти и очищения от бюрократической скверны, зиновьевцам уже ничто не мешало солидаризироваться с Троцким на основе его тезиса о бюрократическом перерождении партаппарата, к которому еще ранее примкнули остатки группировок децистов, «рабочей оппозиции» и «Рабочей группы». С весны 1926 года из этой разношерстной среды, из остатков двух кланов некогда могущественных вождей начала оформляться единая троцкистско-зиновьевская оппозиция.

На апрельском 1926 года пленуме ЦК ВКП(б) Троцкий и Зиновьев выступили общим фронтом против большинства ЦК по вопросам индустриализации. Требовали принятия программы форсированной индустриализации. То же повторилось и на последующем июльском пленуме ЦК. Троцкий, Зиновьев и Каменев стали совместно выступать на заседаниях Политбюро, в различных районах страны устраивались конспиративные собрания для выработки тактики борьбы с большинством ЦК и его аппаратом. В лесу под Москвой, на даче у участника оппозиции М.М. Лашевича было организовано нелегальное фракционное совещание, где звучали призывы к объединению для наступления на сталинскую фракцию в ЦК. (Здесь вспоминается, что этот самый Лашевич в феврале 1921 года, как член Петросовета и РВСР, накануне Кронштадта делал доклад о ситуации в Петрограде, в котором осудил бастующих рабочих и называл их контрреволюционерами.)

Оживление деятельности оппозиции было специально рассмотрено в июле 1926 года объединенным пленумом ЦК и ЦКК. После доклада секретаря ЦК Куйбышева с заявлением от имени 13 оппозиционеров выступил Троцкий. Заявление «13-ти» явило собой платформу объединенного троцкистско-зиновьевского блока. Она включала в себя критику официального тезиса о возможности построения социализма в СССР, который был назван «сомнительным новшеством», и обвинение партийно-государственного аппарата в буржуазном перерождении.

Подавляющим большинством пленум осудил деятельность оппозиции, чья растущая фракционность, по определению пленума, «привела к игре с идеей двух партий»[757]. В специальной резолюции пленума «По делу тов. Лашевича и др. и о единстве партии» констатировалось, что все нити фракционных шагов оппозиции ведут к аппарату Исполкома Коминтерна во главе с членом Политбюро Зиновьевым. За фракционную деятельность Зиновьев был исключен из Политбюро. В состав высшей партийной коллегии в качестве кандидатов были введены пять сторонников Сталина. Сталин готовился вырвать у оппозиции единственный сохранившийся в ее руках аппарат Исполкома Коминтерна.

7 июля Секретариат утвердил новое положение о Центральной контрольной комиссии ВКП(б) и местных КК. С первых же слов нового положения всем должно было быть предельно ясно, что в отныне контрольные комиссии в первую очередь ориентируются на «решительную борьбу со всякого рода антипартийными группировками и с проявлениями фракционности внутри партии и содействие изживанию склок. Выпрямление линии поведения, как целых организаций, так и отдельных членов партии». Во втором эшелоне упоминались тривиальные для нэпа задачи борьбы с некоммунистическими поступками, обрастанием, моральной распущенностью и т. д. Но Сталин не был бы верен самому себе, если бы не добавил в документ мотивы про борьбу с бюрократическими извращениями в работе партаппарата и привлечение к ответственности лиц, препятствующих проведению в жизнь принципа внутрипартийной демократии. В результате карающий меч партаппарата приобретал обоюдоострую форму, самую лучшую в сумятице ближнего боя, в котором не сразу поймешь: где свои, а где враги — где злостный оппозиционер, а где преданный номенклатурщик[758].

Оппозиционеры попробовали действовать в низах и овладеть некоторыми первичными организациями партии. Партаппарат, уверенный в своих силах, пошел на организацию обсуждения решений июльского объединенного пленума ЦК и ЦКК в низовых партколлективах. Первоначально в Москве состоялось собрание партактива московской организации, затем в июле-августе развернулась кампания по обсуждению пленума на районных и уездных активах, а потом и по первичным ячейкам. Несмотря на отпускной летний период в обсуждении принял участие почти весь наличный состав организаций (по Москве — около 50 %, в деревенских ячейках — до 95 % от общего состава)[759].

Лейтмотив официальных выступлений — за единство партии против раскольничества. Выступающие, в большинстве из проверенных рабочих, опасались, что оппозиционеры сумеют отколоть часть партии и дискуссия может превратиться в инструмент раскола. Поэтому активисты из очень важной ячейки ОГПУ вообще говорили, что возвращение к вопросам, по которым у партии есть ясное решение, ни к чему и дискуссию следует ограничить. (Профессиональный взгляд. Понятно, что в этом деле помощь чекистов имела бы исключительное значение.)

Особые надежды оппозиция возлагала на партийные организации Красной армии, где еще должны были помнить своего славного вождя Троцкого. Но именно поэтому аппаратом Цека в армии была проведена особенно тщательная работа, которая принесла свои плоды. Некоторые военные организации прямо заявляли, что надежды некоторых представителей оппозиции, что коммунисты армии будут опорой оппозиции в борьбе с партией, — никогда не сбудутся. «Тов. Троцкий претендует в вожди — безнадежное для него дело», — подобное слышалось на многих военных собраниях. Исключение Зиновьева из состава Политбюро в большинстве случаев приветствовалось, но вместе с тем укреплялось недоумение: «Кажется странным и непонятным, как это так — пленум ЦК открыто заявляет, что Троцкий является главой оппозиции и все-таки остается в Политбюро»[760].

В противоположность оживленному поведению сторонников линии ЦК, приверженцы оппозиции отмалчивались. Так, в Замоскворечье, как и в Хамовниках, до открытого выступления в защиту оппозиции осмелел только один голос и лишь на Красной Пресне — целых три. Однако именно оппозиционерам принадлежало большое количество анонимных записок, поданных в президиумы собраний, которые зачастую носили не только антицековский, но и прямо антисоветский характер. Кроме этого единая тактическая линия сторонников оппозиции совершенно очевидно и повсеместно проявилась в их демонстративном уходе с собраний перед голосованием.

Обыватели московских районов в своих почтовых ящиках обнаруживали подметные воззвания за подписью «Ленинград». В листовках типа «прочти и передай другому» говорилось: «Товарищи! ЦК ВКП(б) обвиняет в оппозиции часть нашей организации, которая видя неправильную линию ЦК ВКП(б) открыто об этом говорит. Несомненно, что линия ЦК неправильная. Спросите об этом любого рабочего с завода и он скажет, что ЦК ведет к старому, буржуазному миру народы Социалистического Союза. ЦК ведет к гибели и партию и государство. Посмотрите, послушайте и вы увидите, что Крупская и Зиновьев правы» и т. д.[761]

В Костроме в августе один из выступавших в защиту Зиновьева и Лашевича заметил, что Политбюро шесть месяцев не руководило государством, в результате возникла трещина в государственном финансовом плане, покачнулся червонец, увеличилось количество растрат, рабочий класс вытесняется из горсоветов[762].

Времена меняются, изменялась и тактика оппозиции. Как докладывал секретарь курского губкома Лепа, в Белгороде «люди вели подкоп против партии, работали внешне за ЦК, а по существу против него, работа была подпольная, строго рассчитанная с точки зрения конспирации». Однако, конспирация обнаружила прореху в лице самого руководителя оппозиционной группы Нечаева, который, возвращаясь с курорта, в поезде разболтал случайному спутнику о том, что у него есть верная группа в 8 человек, которая рассчитывает захватить руководство белгородским горкомом. Спутник написал о слышанном в ЦК партии, откуда последовал телефонный звонок в курский губком. Комиссия губкома выяснила, что белгородские конспираторы занимались «индивидуальной обработкой» партийцев в духе оппозиции, дескать, Сталин — это Бонапарт, партией управляют сталинские аппаратчики, из Ленинграда выслали 6 тысяч оппозиционеров и т. д. Но дальше таких разговоров и распространения оппозиционной литературы группа пойти не успела[763].

Вообще поведение белгородской организации в дискуссии 1926 года вызывало крайнюю обеспокоенность в губернии и привлекало повышенное внимание аппаратчиков из Москвы. В ноябре во время обсуждения итогов XV конференции ВКП(б), белгородскую аудиторию живо интересовал вопрос: нет ли в борьбе с оппозицией национальной подкладки? То есть если ранее в ЦК «преимуществовали» евреи, то теперь Сталин тянет за собой кавказцев — Микоян, Орджоникидзе. Некоторые просто высказывали убеждение, что реально идет борьба евреев с кавказцами. Звучали выступления местных оппозиционеров. Некий Межевикин мешал все вместе: и построение социализма, и жен ответственных работников с бюрократизмом, а закончил утверждением, что у нас нет ничего социалистического и социализма мы не построим. Партсобрание с удовольствием слушало это и смеялось во время таких выступлений[764].