Читать онлайн «Москва в улицах и лицах». Страница 52

Кузнецы дали имя мосту, вместе, кузнецы и мост, - породили название улицы. О литейном дворе напоминает с 1922 года Пушечная, бывшая Софийка. Кузнецким до этого времени назывался переулок, спускавшийся от Большой Дмитровки к Кузнецкому мосту. В тот злосчастный для топонимики Москвы год, когда переименовали множество древних проездов, переулок присоединили к улице, нумерация домов началась с угла Дмитровки.

История Кузнецкого связана с именем графа генерал-лейтенанта Иллариона Воронцова, прозванного современниками Роман - большой карман. В отличие от других Воронцовых прославился он не на государевой службе, а строительством на Кузнецком мосту, где ему принадлежала земля. На ней - выкопал пруды, разбил сады с фонтанами, возвел шесть домов. Главным был тот, сохранившийся в перестроенном виде, где занимаются на Рождественке студенты-архитекторы, а до них учились художники Строгановского училища...

Рядом с Воронцовым поселились под стать ему знатные персоны с громкими фамилиями. В семье знатных не обошлось без урода. Там, где предстает трехэтажный невзрачной наружности дом, 22, находилась усадьба поручика Салтыкова. Стоявший в глубине участка дом был застенком "мучительницы и душегубицы" его вдовы, Дарьи Николаевны Салтыковой. Той, что вошла в историю под именем Салтычихи. Преданная позору на Красной площади, она была увезена на вечное заточение в Ивановский монастырь. На совести садистки-помещицы жизнь множества невинных крепостных душ. Их предсмертные крики раздавались вблизи будущих застенков Лубянки, где люди погибали в наш век по другому трагическому сценарию.

В приемной госбезопасности на Кузнецком, 24, побывали миллионы родственников заключенных, попавших в сталинские тюрьмы и лагеря. Среди них были два поэта: Марина Цветаева, наводившая справки на дочь и мужа, и Анна Ахматова, хлопотавшая за сына. Памятник себе она просила в "Реквиеме" поставить там, где "кидалась в ноги палачу", томилась в очередях таких же страдальцев, как она, выстраивавшихся длинными хвостами перед окошками чекистских приемных. Стало быть, где-то здесь следует искать место для монумента...

Много имен вспоминают непременно, когда рассказывают о Кузнецком мосту, 20. Сосед Салтыковой поручик Собакин построил рядом с ее усадьбой каменные палаты. Сын его, премьер-майор, надстраивает их третьим этажом, придавая фасаду классический облик. Он был настолько хорош, что попал в альбомы архитектора Матвея Казакова, где помещены планы и фасады наилучших строений города екатерининских времен. Теперь это утративший благолепие трехэтажный дом, где находится выставочный зал художников.

Век назад здесь помещалась гостиница "Захарьевка". Она называлась так по имени владельца недвижимости врача Григория Антоновича Захарьина, основателя московской клинической школы. Легендарный доктор обосновал научный "анамнестический", основанный на "анамнезе" - воспоминаниях, метод расспроса больного, названный его именем. Выясняя причину недуга, врач не стеснялся в крепких выражениях, что нисколько ни умаляло его в глазах больных. Считался Захарьин лучшим врачом России, умел поставить в самых сложных случаях безошибочный диагноз, назначить нужные лекарства и методы лечения. Среди его пациентов были Александр III и Лев Толстой, тысячи людей всех званий и профессий.

Частная практика сделала врача богатым, он владел строениями не только на Кузнецком мосту, приносящими доход, меценатствовал, каждый год вносил десять тысяч рублей на нужды студентов Университета, построил больницу в подмосковном Куркине, где его похоронили.

До Захарьина в первой половине ХIХ века владение принадлежало другому знаменитому доктору - Федору Петровичу Гаазу. Немецкий аптекарь Иозеф назвал сына Фридрихом, родился он в Германии в 1780 году, медицине обучался в Вене. Служить поехал домашним врачом в Россию до войны 1812 года. С армией дошел до Парижа. Занимаясь частной практикой, нажил состояние, что позволило ему купить дом на Кузнецком. Но умер Гааз в бедности, хоронить пришлось "святого доктора" на казенный счет, потому что все немалое состояние он отдал страждущим, заключенным, будучи четверть века главным врачом московских тюрем. Именем Гааза назвали "гаазовские" кандалы, легкие, обтянутые кожей, заменившие по его настоянию тяжелые, травмирующие оковы. Эти кандалы пришлось ему конструировать самому и испытывать на себе. Гаазовской называли созданную им Полицейскую больницу в Малом Казенном переулке, при которой он жил под девизом "Спешите делать добро!". Девиз высечен Николаем Андреевым на подаренном Москве бюсте, установленном в 1909 году пред зданием Полицейской больницы для бесприютных, где ныне профилактический институт для детей и подростков. Образ гуманиста волновал многих писателей. В качестве доктора Гаса намеревался представить его на страницах "Преступления и наказания" Федор Михайлович Достоевский. В черновиках романа есть такой эпизод:

"Неужели и я не могу быть таким, как Гас... Почему я не могу сделаться Гасом?", - задает себе вопрос Раскольников.

В минувшем веке поэт Степан Шевырев написал стихи, посвященные Гаазу, о нем думал коллега доктор Чехов в трудном пути на каторжный Сахалин. В наш век поэт Булат Окуджава написал о нем статью "У Гааза нет отказа"...

На судьбе Кузнецкого моста сказались два указа Екатерины II. В XVIII веке бывшая средневековая слобода кузнецов, соседствовавшая с поселением именитых псковчией, оказавшихся в Москве не по своей воле, стала аристократическим районом. По одному из указов императрица разрешила лавки в частных домах. По другому - давала привилегии иностранцам, заводившим дело в России.

Что в результате этого произошло, отметил автор "Старой Москвы", питерский литератор, историк, путешественник, любитель минералов, он же лекарь по призванию, Михаил Иванович Пыляев. В вышедшей в 1891 году замечательной книге "Старая Москва", недавно переизданной, читаем о событиях, последовавших после екатерининских указов:

"Незаметно вскоре в боярских домах открылись две немецкие лавочки с разными уборами и туалетными принадлежностями, к которым вскоре примкнул ряд еврейских лавочек, но их вскоре выселили из этой местности".

Иудеев потеснили, а немцы, очевидно, сдались французам, жившим поблизости, где позднее они построили костел святого Людовика на Малой Лубянке. По обеим сторонам Кузнецкого моста открылись ателье портных, кондитерские, лавки, где торговали галантереей, украшениями, одеждой, обувью по последней моде. Поскольку Париж слыл законодателем моды и вкуса, то на улицу потянулись экипажи тех, кто не мог жить без модного платья и шляп, хороших вин, французской парфюмерии, кто тратил деньги на роскошь.

В литературе первым отметил это обстоятельство в сатирическом журнале "Зритель" наш баснописец Иван Крылов, охарактеризовав Кузнецкий мост как место в Москве,

Где за французский милый взор

Бывает денег русских сбор.

С тех пор улица стала постоянным объектом внимания сатириков, публицистов, пристально следивших за всем, что происходило вокруг лавок, где кипела светская жизнь, притягательная для обывателей.

По подсчетам историка Петра Сытина, до нашествия Наполеона на Кузнецком мосту на 17 французских лавок только одна приходилась русская. Ничего подобного не наблюдалось нигде. По этой причине улица звалась высокопарно "святилищем роскоши и моды". Она попала под обстрел патриотов, таких как Фамусов в "Горе от ума", сказавшим в укор дочери, увлеченной заморскими романами:

Всю ночь читает небылицы,

И вот плоды от этих книг!

А все Кузнецкий мост и вечные французы,

Откуда моды к нам, и авторы, и музы,

Губители карманов и сердец!

Когда избавит нас Творец

От шляпок их! чепцов! и шпилек! и булавок!

И книжных и бисквитных лавок!

Сто лет пришлось терпеть Фамусовым французское присутствие на Кузнецком. В пожар 1812 года дома с лавками не сгорели, их отстояла от огня гвардия Наполеона, спасавшая соотечественников.

После ухода "великой армии" улица без единого выстрела снова была завоевана. "Русский вестник" в 1814 году констатировал с грустью, что на Кузнецком "засело прежнее владычество французских мод", снова на фасадах появились вывески с образами парижских щеголих с розой в руке и полунагих купидонов.

Что не разрешили воспрянувшим французам, так это делать надписи витрин на родном языке. Но этот запрет продержался недолго. 27 января 1833 года Пушкин сообщал жене: "Важная новость: французские вывески, уничтоженные Ростопчиным в год, когда ты родилась, появились опять на Кузнецком мосту".

Где они были? Напротив сквера возле ЦУМа протянулся от Петровки до Неглинной приземистый дом под номером 7. В описываемые годы в нем помещались магазины Шарпатье, Годон и Рисс, гостиница "Лейпциг", где останавливались итальянские актеры, певшие в московских театрах. Позднее гостиница называлась "Россией", в ней обитал Лев Толстой, когда приезжал в Москву по делам, связаным с предстоявшим изданием "Войны и мира"...