Читать онлайн «История имперских отношений. Беларусы и русские. 1772-1991 гг.». Страница 56

Вряд ли епископы осознавали свою вину перед рядовыми верующими. Ксёндз Адам Станкевич вполне справедливо отметил в 1920-е годы:

«Было им уже всё равно, кому служить — польскому магнату или российскому царю. Важно было служить там, где похвалы, сила, слава, поощрения, карьера!»

Подписанный в Полоцке документ легко и быстро прошёл все этапы формального утверждения в высших инстанциях власти. Царь уже I марта своим указом Святейшему Синоду поручил последнему рассмотреть данный вопрос и принять по нему соответствующее постановление, что и было сделано 23 марта. Получив составленный 23 марта соответствующий документ (Всеподданейший Синодальный доклад), царь наложил лаконичную резолюцию: «Благодарю Бога и принимаю».

После этого Синод 30 марта составил «Синодальную грамоту к воссоединённым епископам и духовенству», в которой высказал благодарность им «за старание быть вместе с Русской православной церковью». В тот же день эту грамоту подписал Николай I. На том юридическая сторона процедуры объединения униатской церкви с РПЦ завершилась. Разумеется, в память о столь выдающемся событии была отчеканена памятная медаль. На её обороте было откровенно написано — «торжество православия».

Однако сразу объявить о свершившемся объединении массам верующих ни власти, ни епископы, ни приходские священники не решились. Кто как умел, тот так и готовил их к столь крутой перемене в жизни. Но, независимо от того, «под каким соусом» сообщалось о происшедшем, никто не радовался. Даже столь убежденный сторонник православия как Г. Киприянович написал, что «простые люди встретили молчанием весть о кончине папства, не понимали различий между римскою и православною церквями».

Спустя полвека члены петербургской группы беларуских народников в одном из своих «Писем о Беларуси» дали такую характеристику этому событию:

«За два века часть беларуского народа успела уже сжиться с унией, и принудительное возвращение в православие явилось унижением народной души»[56].

Уния как компромисс православия и католицизма могла спокойно существовать в толерантной Речи Посполитой, но была несовместима ни с деспотизмом российского самодержавия, ни с идеями московской церкви о «Третьем Риме» и «Святой Руси», по отношению к которым весь остальной мир «идет не в ногу». Ликвидировав унию, царизм добился усиления позиций православия в Беларуси, «освободил» беларуских униатов от культурного влияния на них Польши.

Около трети униатов после 1839 года перешли в католицизм в знак несогласия с ликвидацией родной им церкви. Вот так царизм возродил в беларуских землях религиозное противостояние, преодолённое в конце XVI — начале XVII века благодаря Брестской церковной унии. Религиозный антагонизм между православными и католиками в последующие десятилетия сильно препятствовал национальной консолидации беларусов. Более того, он препятствует этому до сих пор.

То, что сделали власти в 1839 году с огромным числом верующих, не имело аналогов в истории беларуского народа. Например, обращение литвинов-язычников в христианство заняло в свое время более двух веков! И то отдельные группы язычников сохранились в наиболее глухих местах Полесья до начала XIX столетия. А тут смену конфессии произвели буквально одним махом, к тому же не спрашивая согласия самих верующих. Впрочем, правящие круги крепостнической России во главе с их царем Николаем «Палкиным» меньше всего беспокоились о таком пустяке.

Простые люди повсеместно роптали, но их успокаивали казаки своими нагайками. Недобрые воспоминания об этих ревностных помощниках православных попов долго хранились в народной памяти. Вот что писал, например, Язеп Лёсик в повести «Иероним-лесник»:

«Мужчины молчали, женщины крестились, говорили бусины (связки молитв) да тихонько плакали, ведь за вопли и причитания казаки хлестали нагайками… Ксендза — так его арестовали, посадили в кибитку, повезли в Минск, в острог… Людей возвращали к православию. Для этого подводили к попу человек по десять, ставили на колени и, приказав поднять два пальца вверх, исповедовали. Назавтра загоняли причащаться»[57].

Михаил Коялович писал, что митрополит Семашко приказывал сажать в монастырские тюрьмы бывших греко-католических священников только за то, что они не желали отпускать бороду. Он делал это вопреки Положению о воссоединении церквей, предусматривавшему либеральное отношение к вопросам внешности новообращенных служителей РПЦ.

Поскольку православное духовенство в беларуских землях руководствовалось исключительно интересами русской нации, а католическая церковь — преимущественно интересами польской нации, бывшим униатам было трудно делать выбор между двумя этим крайностями. На это ушли десятилетия. Часть униатов, не желавших принимать ни православие, ни католичество, в полном отчаянии от свершившегося покинула Отчизну и уехала в другие страны. Некоторые крестьяне из западной части Беларуси добрались даже до Бразилии! А многие из оставшихся несколько раз меняли веру, так и не примкнув окончательно ни к одной из них.

Униатство, существовавшее в Беларуси свыше 240 лет, не могло быстро уйти в небытие. Переход верующих из одной конфессии в другую был неразрывно связан с процессом постепенного изменения религиозного самосознания, растянувшимся на длительный срок. Не случайно многие иерархи РПЦ заявляли, что бывшие униатские священники в душе не отреклись от своей веры, стараются быть россиянами только внешне. По той же причине долгое время считалось, что для достижения наибольших успехов в деле русификации беларусов следует направлять в Северо-Западный край священников из центральных русских губерний, а не выходцев из местного населения.

Запрещённое униатство для многих его приверженцев стало после этого ещё дороже и ближе. А. И. Герцен почти через 20 лет после Полоцкого собора — в 1858 году — писал в 27-м номере газеты «Колокол» о посылке Виленским генерал-губернаторам В. Назимовым войск на помощь православному духовенству — «склонить» в лоно их церкви несговорчивых униатов. Дух униатства особенно долго сохранялся в таких местах, куда трудно было добраться православным попам — на Полесье и в Августовской губернии Царства Польского.

Равнодушное отношение бывших униатов к навязанной им православной вере московского образца вынужден был отметить лютый враг римско-католической и греко-католической церквей М. Коялович. Побывав в 1866 году в Вильне, в других городах и селах Беларуси, он записал в своем дневнике:

«В православных храмах почти не видно простого народа, и видно только служилую русскую интеллигенцию, а костёлы переполнены простым народам. Православный храм… чужд тамошнему русском) (беларусов Коялович называл русскими — Л. Л.), а костёл, где так много искусственности и непонятно все, что соответствует канону, переполнен русским народам, да ещё этот русский народ распевает там заодно с папами по-польски прибавочные части из латинского богослужения»[58].

До конца жизни сохранил искреннюю приверженность униатству Иван Карский, дядя известною основателя беларуского языковедения Ефима Карского. В Лошанском приходе Гродненского уезда, где он жил, служба по-униатски сохранялась вплоть до 1855 года:

«Почти все церковные службы проводились на униатский манер. Если священник предложил петь: «Господи, помилуй», то крестьяне отвечали: «Мы не москали, чтобы петь «Господи, помилуй». Из пяти тысяч душ этого прихода всего-навсего пять знали бусины и молитвы по-русски».

Пока в Беларуси существовало униатство, царизму было трудно разобщить наш народ с помощью религиозного фактора. Рядовые униаты легко шли на сближение с православными благодаря общему с ними восточному обряду, а с католиками их объединяло подчинение Папе Римскому.

Но после упразднения унии беларуские крестьяне постепенно разделились на православных и католиков, за спинами которых стояли две крупные нации — русская и польская, с традиционной враждой между собой. В связи с этим беларусы-православные начали все более ориентироваться на Россию, а беларусы-католики — на Польшу, что нередко провоцировало конфликтные ситуации. И если дело не дошло до братоубийства, то лишь потому, что у наших прадедов хватило ума и выдержки не доводить дело до кровопролития. Одним из первых обратил внимание на указанное обстоятельство Янка Станкевич:

«Беларусы, по мнению московского правительства, должны были превратиться в два враждебных табора, в янычар, которые, сражаясь между собой, могли бы сами себя уничтожить».

В отчаянии сотни тысяч беларусов-униатов, желая как можно больше «насолить» русскому православному духовенству за совершенную им гнусность, бросились в объятия католицизма, с которым они прежде постоянно воевали, ибо не желали изменять униатской церкви. Никогда ещё так быстро не росла численность беларусов-католиков, как после упразднения Брестской унии. Кое-кто среди иерархов РПЦ понимал гибельность Акта 1839 года, но предпочитал помалкивать. Между тем настроение огромной массы людей являлось весьма мрачным.