Читать онлайн «Россия собирает своих евреев». Страница 37

Впервые он познакомился с организованной еврейской общиной в 1799 г., во время поездки в Белоруссию. В этом путешествии и зародилось его горячее стремление разрешить «еврейский вопрос». В его понимании это значило – защитить христианское население от эксплуататорских происков евреев и одновременно сделать евреев полезными для государства. Толчком к сочинению проекта реформы для него послужил очередной голод в Белоруссии, наступивший в 1800 г. 16 июня этого года Державин получил письмо от императора, в котором, в частности, говорилось:

«По дошедшему до Нас сведению, что в Белорусской губернии недостаток в хлебе и некоторые помещики из безмерного корыстолюбия оставляют крестьян своих без помощи к прокормлению, поручаем вам изыскать о таковых помещиках, где нуждающиеся в пропитании крестьяне остаются без помощи от них и оных имения отобрав отдать под опеку и распоряжением оной снабжать крестьян из господского хлеба, а в случае недостатка заимствовать оной для них на счет помещиков из сельских магазинов». [343]

О евреях здесь речь не идет. Скорее, власти сначала склонны были считать, что в отчаянном положении крестьянства виноваты помещики. Распоряжение Павла I было передано Державину через генерал-прокурора Сената П.И. Обольянинова, перечислившего меры, которые надлежало принять во исполнение императорского приказа. К этим инструкциям Обольянинов сделал любопытную приписку:

«…а как по сведениям немалою причиною истощения белорусских крестьян суть жиды, по оборотам их в извлечении из них своей корысти, то высочайшая воля есть, чтобы ваше превосходительство обратили особливое внимание и примечание на промысел их в том, и к отвращению такого общего от них вреда подали свое мнение по надлежащем всех местных обстоятельств соображении» [344].

Исходная причина и мотивы появления этой приписки неизвестны, хотя некоторые историки высказывали предположение, что она возникла в результате сговора между Обольяниновым и Державиным, чтобы у последнего были официальные основания заняться исследованием еврейского вопроса.

Так или иначе, она послужила предлогом для того, чтобы внимание следствия сконцентрировалось не столько на помещиках, сколько на евреях. Правда, Державин в нескольких случаях все же принял энергичные меры против помещиков, но главной заботой его было выявить роль евреев и изложить свои мысли во «Мнении» [345].

Державин располагал весьма скудными сведениями о евреях, а потому ему спешно пришлось самостоятельно разбираться в их жизни при помощи расспросов, чтения исторических документов, личных наблюдений. В своем повествовании, написанном от третьего лица, он так описывал этот сбор информации:

«Также во время сего объезда своего, собрал сведения от благоразумнейших обывателей, и Иезуитской академии, всех присутственных мест, дворянства и купечества и с самих казаков, относительно образа жизни жидов, их промыслов, обманов и всех ухищрений и уловок, коими они уловляют и оголожают глупых и бедных поселян, и какими средствами можно оборонить от них несмысленную чернь, а им доставить честное и незазорное пропитание, водворя их в собственные свои города и селения, учинить полезными гражданами» [346].

Державин был удивительно неразборчив в отношении материала, на котором строил свой обзор истории польских евреев. Он изучил случайный набор польских законов о евреях, учел доклад губернатора Каховского за 1773 г. и кое-какие указы графа Чернышева. Кроме того, Державин поместил в приложении ряд параграфов фантастического содержания о еврейских ритуалах и верованиях, в том числе такие, которые должны были подтвердить виновность евреев в нескольких свежих историях с ритуальными убийствами. Приложен был и перевод еврейской книги под названием «Шевет Егуда», якобы прославлявшей хитрые уловки, при помощи которых евреи, виновные в ритуальных убийствах, опровергали обвинения. (Весь этот материал Державин раздобыл во время поездки 1799 г., в разгар процесса по делу о ритуальном убийстве в Сенно.)

Временами «Мнение» Державина приобретало характер сурового обличения, когда автор, пылая справедливым негодованием, один за другим «разоблачал» происки вероломных евреев. «Мнение» имело одно важное отличие от доклада Фризеля: Державин во многом полагался на предложения и советы самих евреев. Он даже запросил у кагальных старшин их мнение о необходимых мерах по улучшению жизни евреев, однако получил в ответ очень многословную и учтивую рекомендацию не вмешиваться не в свое дело. Большая часть реформаторских предложений Державина опиралась на советы двух польских евреев. Первым был уже известный нам Нота Хаимович Ноткин (известный также как Нота Ноткин или Натан Шкловер) – предприниматель, имевший связи в кругах высшей бюрократии, и неутомимый сторонник еврейской реформы. Его идея о том, что из евреев могут получиться хорошие фабричные рабочие, вошла в «Мнение» Державина, а оттуда попала в «Положение о евреях» 1804 г. [347].

Второй советчик был более экзотической фигурой для Белоруссии того времени – доктор Илья Франк из Креславки, польский еврей, последователь Мендельсона. Узнав, как и Ноткин, что Державин разрабатывает проект реформы. Франк в сентябре 1800 г. послал сенатору свою программу, выдержанную в духе учения Мендельсона. Влияние идей Просвещения в преломлении Берлинской школы явно прослеживается в его анализе еврейской общины:

«Все согласны в том, что только хороший человек может быть хорошим подданным, что только добрые нравственные убеждения создают гражданские добродетели. И так как общее мнение таково, что нравственный характер евреев изменился к худшему и что вследствие этого они являются дурными и вредными подданными, то возникает вопрос: можно ли их нравственно, а следовательно, и политически исправить?» [348]

При помощи обзора истории евреев Франк показал, почему в новое время на евреев стали смотреть как на плохих граждан. Вслед за Мендельсоном он утверждал, что «еврейская религия в своей первоначальной чистоте покоится на простом деизме и на требованиях чистой морали», но ее извратили ранние еврейские богословы, которые были попросту шарлатанами и действовали в личных интересах. Они исказили истинный дух еврейского вероучения «мистико-талмудическими» ложными толкованиями Священного Писания и,

«…вместо практической и общежительной добродетели, они установили нелепые бессмысленные формулы молитвы и пустой обряд богомоления и, руководимые личными выгодами, привели таким образом ослепленный народ сквозь священный мрак суеверия туда, куда хотели. Чтобы держать народ в стороне от просветительных стремлений, они ввели строгие законы, которые обособляли евреев от остальных народов, внушили евреям глубокую ненависть ко всякой другой религии и из суеверных представлений возвели высокую стену, отделившую еврея от другого человека» [349].

Евреи страдали из-за своей исключительности, навлекавшей на них ненависть христиан. Им приходилось дорого платить за всякое проявление терпимости со стороны христиан, вследствие чего между ними сложились отношения, основанные лишь на соображениях фискальных выгод. Чтобы платить налоги, евреи вынуждены были изо всех сил стараться добыть деньги, и брались за любую деятельность, сулящую доход, пусть даже низкую и постыдную в глазах общества. «Торговля и ростовщичество питали мелкие эгоистические страсти и низменные, неблагородные побуждения и убивали всякий порыв к великим деяниям и нравственному усовершенствованию», – писал Франк.

Путь к освобождению от всех этих недостатков лежал через возвращение человека к первоначальной чистоте еврейской религии, возвращение, облегчаемое переходом к древнееврейскому языку, когда «с его глаз падает повязка, он ясно видит тогда глупости Талмуда, спешит неудержимо к нравственному возрождению». Франк имел в виду библейский древнееврейский язык, которым надеялся заменить идиш – «жаргон» польских евреев. Но одного лишь изучения языка было недостаточно, так что Франк обращался к примеру своего кумира, Моисея Мендельсона:

«Именно таким путем просветил себя Мендельсон, и впоследствии он прибег к этому же средству, чтобы просветить своих немецких единоверцев, и счастливейший успех увенчал его стремление. Он призывал к изучению еврейского и немецкого языков, издал весьма точный перевод Ветхого Завета, и чем более этот перевод читался – тем все выше поднимались немецкие евреи в своем нравственном развитии» [350].

Франк видел выход в учреждении средних школ для еврейского юношества, в которых преподавание велось бы на русском, немецком и древнееврейском языках, а для особо одаренных выпускников был бы открыт доступ на государственную службу.