Читать онлайн «Руководство по истории Русской Церкви». Страница 81

В начале 1640 годов, по случаю вопроса о браке датского принца Вольдемара с царевной Ириной Михайловной, возникла богословская полемика с протестантами, поднятая самим Вольдемаром, которого настойчиво заставляли принять перед браком православие. Защитником протестантства был пастор принца Фильгобе; со стороны православных против него выступили Иван Наседка, благовещенский протопоп Никита и протопоп Михаил Рогов. Прения не обратили принца в православие, но не прошли бесследно для самих русских, возбудив в них настоятельную потребность изучения веры и издания полемических сочинений. Источниками для составления таких сочинений явились те же литовские книги; из них делали извлечения и собирали эти извлечения в сборники. Так явились: «Изложение на лютеры» Ивана Наседки — сборник в 47 главах (1642 года); знаменитая «Кириллова книга» (1644 года), составленная Роговым из сочинений Стефана Зизания, Василия Острожского, Захарии Копыстенского и других, и направленная как против протестантов, так и против католиков; «Книга о вере», составленная игуменом киевского Михайловского монастыря Нафанаилом главным образом по «Палинодии» Копыстенского; наконец, «Собрание короткой науки о артикулах веры» (1645 г.) Петра Могилы, известное под именем «Малого Кахетизиса». При Алексее Михайловиче решились еще ближе познакомиться с юго-западной ученостью и стали вызывать в Москву уже самих киевских ученых.

Вызов киевских ученых в Москву; Ртищевское братство.

Боярин Феодор Михайлович Ртищев, с дозволения царя и патриарха, основал недалеко от Москвы Андреевский или Преображенский монастырь, и пригласил в него до 30 южнорусских монахов. Это было в 1649 году. При монастыре немедленно составилось ученое братство для перевода книг и для обучения желающих грамматике, латинскому и греческому языку и риторике с философией. В том же году для риторического учения, переводов и особенно исправления по греческому тексту Библии были вызваны царем киевские ученые монахи Епифаний Славинецкий и Арсений Сатановский, а в следующем году приехал еще ученый монах Дамаскин Птицкий. Соединясь с андреевскими монахами, они составили в Москве ученый кружок, имевший большое влияние на москвичей. Ученые монахи стали деятельно заниматься переводами, приняли участие в исправлении книг и, кроме того, открыли у себя уроки греческого языка и грамматики. Московские грамотеи разошлись с ними с самого начала. Новое школьное обучение пришельцев было далеко не похоже на доморощенную московскую ученость, показалось странным, следовательно, по тогдашней логике, истинному правоверию несходным. Из Андреевского монастыря скоро притом же пошли обидные речи о невежестве москвичей. Поучившись у киевлян какой-нибудь грамматике, молодые люди начинали небрежно отзываться даже о таких столпах, как протопопы Иван (Неронов) и Стефан (Вонифатьев). Но за новых ученых крепко стояли многие сильные люди: митрополит Никон, боярин Морозов, Ртищев и даже сам царь, и толки об их еретичестве для них были уже не страшны. Сделавшись патриархом, Никон приблизил их к себе и приставил к книжным исправлениям. В Чудове монастыре была устроена греко-латинская школа. Славинецкий был сделан начальником этой школы и поставлен во главе справщиков печатного двора. После падения Никона чудовская школа закрылась, расстроилось и Андреевское братство, но господство юго-западного влияния в Москве было уже достаточно упрочено.

Епифаний Славинецкий и Симеон Полоцкий.

Первая дружина юго-западных ученых, явившихся в Москве при патриархе Иосифе, была еще домогилинского греческого направления в своем образовании. Это были люди безукоризненно православные, честные и скромные труженики, деятельность которых признавалась полезной и со стороны правительства, и со стороны иерархии. Выше всех между ними стоял Епифаний. По своему аскетическому характеру он был мало способен к практической, общественной деятельности, оставался постоянно только кабинетным тружеником и свое непосредственное, личное влияние ограничивал лишь небольшим кружком своих учеников. Такое поведение устраняло его от многих лишних столкновений с московскими учеными и приобрело ему общее доверие и уважение. Работал он очень много, потому что, за недостатком ученых людей и при множестве новых вопросов, и правительство, и иерархия наперерыв спешили воспользоваться его ученостью. На нем лежала главная тяжесть работы по исправлению книг; кроме того, он завален был переводами, переводил многие отеческие творения, собрание церковных правил, Синтагмы Властаря и Арменопула, разные сочинения исторические, нравственные, географию, анатомию, составил славяно-греко-латинский лексикон и лексикон для объяснения церковных слов, занимался исправлением и новым переводом библейского текста, писал предисловия к вновь издававшимся книгам: Скрижали, Служебнику, Шестодневу, Часослову, Триоди, Следованной Псалтири и др., составлял каноны, похвальные слова и стихи в честь святых и, при всех этих работах находил еще время заниматься проповедничеством — составил свыше 50 слов и поучений на разные праздники и дни святых. Он умер в 1676 году, оставив после себя несколько учеников, знавших греческий язык. Таковы были избранные им самим сотрудники его в исправлении Библии: чудовские монахи Евфимий и Моисей, московский священник Никифор и игумен Сергий.

В 1664 году, по приглашению царя, в Москву явился другой выдающийся воспитанник киевской школы уже нового, латинского ее направления, Симеон Ситнианович-Петровский или, как он больше назывался, Полоцкий, бывший до того учителем братской школы в Полоцке. Греческого языка он уже не знал и принес в Москву исключительно латинское образование. Это был человек живой и красноречивый, усердный собиратель чужих мнений, ходячая энциклопедия всяких знаний, которые он умел ловко облекать в обычные в Киеве риторские и диалектические формы. По характеру он был не кабинетный, а общественный деятель, ловкий придворный монах, неутомимый борзописец, готовый во всякое время писать и перевод, и проповедь, и ученый трактат, и стихи на чье-нибудь рождение или смерть, и комедию для придворного театра. От этого у него еще больше было работы, чем у Славинецкого. Вскоре по приезде в Москву он сделался учителем царских детей, поселен был во дворце и стал на виду и у правительства, и у иерархии и постоянно получал различные ученые поручения. Так, в 1666 году он должен был заняться опровержением раскола, которое и представил в сочинении «Жезл правления», изданном от имени великого собора; потом написал полное систематическое изложение веры по латинским схоластическим образцам, названное «Венцом Веры»; по поручению патриарха Иоасафа, сочинял поучения для народа о благоговейном стоянии в храме и против игр и ворожбы; составил два сборника собственных проповедей: «Обед душевный» и «Вечерю духовную». К чести его надобно сказать, что, следуя обычным киевским приемам проповедничества, он имел в виду и жизненные цели, старался быть проще и ближе к потребностям своих слушателей. В проповедях своих и в других сочинениях он сильно задевал леность духовенства к проповедничеству, обличал невежество народа, грязные пороки, расколы, суеверия, остатки язычества, веру в волшебство, наузы (часть конской сбруи, привеска, где хранились обереги от сглаза, порчи; бумажки с заговорами и проч. — прим. ред.), нашептыванья, заговоры и приметы, обличал народные игры, праздники коляды и купала, проповедовал необходимость просвещения и обращался к царю с молением завести школы, умножить учителей и спудеов (учеников). Как у Епифания, у него тоже было довольно учеников. Между прочим ему поручено было преподавать латинский язык молодым людям, которые готовились в переводчики; его спасская школа, где он учил их латыни, была в некотором роде параллельной чудовской греческой школе Епифания.

Просветительная деятельность обоих этих ученых монахов имела живительное влияние на развитие церковного образования в Великороссии. Заговорили о школах, об усилении церковного проповедничества. Еще в 1667 году прихожане московской Богословской церкви подали царю просьбу о дозволении открыть при их церкви школу и найти проповедника для оказывания поучений. В пермских усольях Строгановых явился подражатель Полоцкого, один орловский священник, который, слыша, что в России священники по местам стали говорить проповеди, и сам выступил на поприще проповедничества. Старинные переводы отеческих поучений и проповеди Полоцкого он нашел для своей паствы непонятными и составил сборник собственных простых поучений, изданный в 1684 году под названием Статира. И в Перми, как прежде в Москве, духовенство и народ встретили церковную проповедь дико, говорили, что проповедник вводит новую ересь, и много ему досаждали. При царе Феодоре, воспитаннике Полоцкого, предположено было завести в Москве большую школу не только для одной России, но и для самих греков, чтобы им не нужно было ездить за наукой в Италию. На первый раз царь и патриарх Иоаким в 1679 году основали школу в типографском доме и собрали в нее до 30 учеников. Начальником ее сделан был иеромонах Тимофей, долго путешествовавший по востоку и знавший греческий язык. Учителями были греки Мануил и Иоаким. Царь и патриарх так были рады этой школе, что посещали ее каждую неделю. Но она была только первым шагом к заведению желаемой ими высшей школы — академии, которую предположено было устроить в московском Заиконоспасском монастыре в самых обширных размерах и с богатыми средствами. Усилением греческого образования через типографскую школу патриарх желал между прочим дать противовес польско-латинскому влиянию Полоцкого, усилившемуся с прибытием последнего в Москву еще при жизни Епифания. Между этими двумя представителями разных направлений юго-западного образования с самого начала обнаружилось столкновение, в котором московская иерархия приняла сторону Славинецкого и его авторитетом старалась ослабить авторитет Полоцкого. По своему миролюбивому характеру Епифаний не входил в неприязненные отношения к Полоцкому, но не скрывал и своего несочувствия к его образу мыслей, например, указывал на то, что в основу своего «Венца Веры» он принял не православный Никейский, а католический мнимоапостольский символ, что неправильно учил о времени пресуществления даров в евхаристии — не во время призывания на них Святого Духа, а при произнесении слов Спасителя: «Приимите, ядите… Пиите от нея вси…», как учат латиняне, что вообще в последнее время в Киеве читают одни латинские книги, и оттого иногда истины не знают. После смерти Епифания, оставшись без соперников, Симеон начал держать себя крайне заносчиво, не хотел знать ни патриарха, ни других духовных властей, даже сочинения свои печатал без благословения патриарха в дворцовой типографии. Патриарх Иоаким сердился на гордого монаха, — обвинял его в «хлебопоклоннической ереси» (так как он учил поклоняться хлебу в евхаристии раньше пресуществления), его «Венец Веры» называл венцом, из западного терния сплетенным, а «Обед душевный» — исполненным душевных бед и хотел совсем запретить ему церковную проповедь. Но Полоцкий был недоступен для его власти, потому что находил себе сильную поддержку при дворе. Царь Феодор, брат его Иоанн и сестра Софья — все учились у Полоцкого и получили от него польско-латинское образование, сделавшееся тогда вообще модным и во всем русском высшем обществе.