Читать онлайн «Расставание с мифами. Разговоры со знаменитыми современниками». Страница 57

– Расскажите, пожалуйста, историю Ваших отношений с Бродским.

– О Бродском я рассказал в эссе, опубликованном в 1996 году в журнале «Знамя», а затем в книге «Тысячелистник» – и повторяться не хочется. Но вышла еще при жизни Бродского, в 1990‑м, книга «Иосиф Бродский. Размером подлинника», где опубликованы семь моих стихотворений о нем, в том числе стихотворение «В кафе», которое он мог прочесть еще в 1975 году (мои книги я пересылал ему через его родителей): «То ли рыжего друга в дверях увидать, то ли этого типа отсюда убрать, то ли юность вернуть для начала?» Возможно, это единственное упоминание о нем в нашей печати тех лет.

– А еще в той же книге Вы вспоминаете о нем в стихах о Блоке. Мне запомнились эти стихи, потому что Блок – поэт, которого я люблю и которым так много в те годы занимался: «Приятель мой строг,/ Необщей печатью отмечен,/ И молод, и что ему Блок?/ – Ах, маменькин этот сынок?/ – Ну, ну, – отвечаю, – полегче».

– Мне приятно, что Вы вспомнили это стихотворение. Кажется, и здесь портрет Бродского намечен несколькими штрихами, но верно. И слова Бродского переданы в точности: о Блоке мы с ним спорили, и отголосок этого спора здесь присутствует. Все-таки это удивительно, как устроена поэзия. Поэту нет надобности писать мемуары: все, что заслуживает упоминания, откладывается в стихах.

– Редкое для поэзии жизнеприятие, которое свойственно Вашим стихам, помогает как-то справляться с житейскими драмами, преодолевать неизбежный мрак состояний, раздражительность?

– Думаю, стихи, любые, и радостные, и самые мрачные, помогают справляться с этими вещами. Для того и пишутся. Для того и читаются. Не хочу и не подхожу на роль штатного оптимиста. Жизнь по определению трагична. Но мне понятно раздражение Толстого по поводу эксплуатации понятия «трагическое»: «Придет Тургенев, – говорил он, – и станет говорить: трагедия, трагедия… Где он видел трагедию?» И здесь я на стороне Толстого. Лет тридцать назад, в разгар одной печальной для меня любовной истории, я написал стихи, которые и сегодня мне не разонравились: «В тот год я жил дурными новостями,/ Бедой своей, и болью, и виною./ Сухими, воспаленными глазами/ Смотрел на мир, мерцавший предо мною./ И мальчик не заслуживал вниманья,/ И дачный пес, позевывавший нервно./ Трагическое миросозерцанье/ Тем плохо, что оно высокомерно».

Разумеется, эти стихи не отрицают трагической подоплеки жизни, по ее поводу и написаны, но они вносят, мне кажется, необходимую поправку к такому взгляду на мир.

– Мы начали с разговора о Вашей молодости, Вашем поколении. А как Вы относитесь к сегодняшним молодым, не разочарованы ли ими?

– Нет, нисколько. И среди молодых поэтов есть очень талантливые, назову хотя бы Дениса Датешидзе или совсем юную Ксению Дьяконову. Тем, кто ворчит по поводу молодых, рекомендую перечитать чеховскую «Скучную историю». Помните, Катя и Михаил Федорович недовольны университетской жизнью, театром, наукой, отсутствием идеалов… «Да, ужасно измельчали». И старик-профессор, послушав их, называет своих собеседников «жабами». Так вот, стыдно быть жабой. А если ты уж так недоволен молодыми, то имей в виду: они только что пришли в этот мир, а ты ничего не сделал, чтобы он изменился к лучшему.

– Является ли старость источником нового опыта переживаний, открывает ли она что-то, что для другого возраста закрыто?

– Не уверен, что смогу ответить на этот вопрос. Что такое старость – я пока не знаю. Но возраст, мой нынешний возраст, хорош тем, что не позволяет преувеличивать мрак и отчаяние. Замечательно сказано об этом у любимого нами Блока: «Я смотрю добрей и безнадежней на простой и скучный путь земной». Позволю себе привести здесь фрагмент своего стихотворения из последней книги: «Да что ж бояться так загробной пустоты?/ Кто жили – умерли, и чем же лучше ты?/ Неразрешимая давно не жжет загадка,/ И если спрашиваю что-то у звезды,/ То не от пылкости, а только для порядка».

Мрачные ли это стихи? Наверное. Но, кроме того, надеюсь, они смелые, даже мужественные, не только перед лицом небытия, но и перед лицом некоторых читателей, предпочитающих непременное отчаяние честному взгляду на вещи.

Впрочем, в книге есть и совсем другие стихи, например, «Прощание с веком», в котором, между прочим, сказано: «…Всё же мне его жаль, с его шагом/ Твердокаменным, светом и мраком,/ Разве я в нем не жил, не любил?/ Разве он не явился под знаком/ Огнедышащих версий и сил?/ С Шостаковичем и Пастернаком/ И припухлостью братских могил». Возможно, к этим стихам подходит музыкальный термин «трагический мажор». Боюсь только, не слишком ли это красиво сказано?

Нет-нет, не выключайте магнитофон, попробую сказать еще одну фразу: пока мы с Вами говорили, мне пришло в голову, что я мог бы на каждый Ваш вопрос вместо прозаического текста ответить теми или иными стихами из новой книги – и, возможно, такой способ ответа на вопросы для меня оказался бы самым точным.

Признанный лучшим спортивным менеджером Европы, президент профессионального баскетбольного клуба ЦСКА, первой команды континента, начальник «большого» ЦСКА Сергей Кущенко считает себя человеком самодостаточным. Современный толковый словарь русского языка определяет самодостаточность как обладание большой степенью внутренней независимости. А еще Кущенко, на мой взгляд, человек самодельный – в России XIX века самодельными называли тех, кто сам собой, из простого звания, вышел в люди. Это более соответствует нынешним отечественным реалиям, чем повсеместно распространенное английское «self-made-man».

Я понял, что Сергей Кущенко всегда играет «первым» номером – не в баскетбольном, а в боксерском смысле, – когда он, опередив мой первый вопрос, сказал:

– Знаете, Ботвинника спросили: «Если бы Вы не были шахматистом, то какой вид спорта выбрали бы?» И шахматный чемпион ответил: «Баскетбол. В нем надо комбинировать – это тут ключевое слово – как в шахматах, но за доской ты думаешь один, а на площадке думают-комбинируют, причем синхронно, пятеро».

– А я вычитал намедни у социолога, что одной из пяти наиболее притягательных профессий для молодых американцев является профессия менеджера, а в спорте – баскетбольного тренера. Так что Вы, Сергей Валентинович, как успешный менеджер, имеющий непосредственное отношение к баскетболу, просто герой нашего времени.

Будем считать, что разминка закончилась и начнем… Не знаю, как для Вас, а для меня самооценка человека, способного к анализу и самоанализу, значит больше, чем его оценка со стороны. Так вот – кто Вы, Сергей Кущенко?

– Проще всего ответить на вопрос о происхождении. Мои родители, Валентин Иванович и Зоя Ильинична – русские, по профессии – строители. Они познакомились в Пермском строительном техникуме. Строили дороги, дома, потом перешли в монтажное управление. С шести-семилетнего возраста помню бараки, грязь на строительных сапогах. Одно из первых врезавшихся в память слов – «прораб». И папа мой был прорабом, и мама, потом она стала мастером. Родители строили дороги и говорили об этом дома, так что я рано узнал, что значит отсыпать дорогу и какой это труд.

– А родились Вы в Перми?

– В поселке Новые Ляды, километрах в пятнадцати от Перми.

– Словом, по социальному происхождению, как писали в анкетах советского образца, Вы из служащих?

– У нас была обычная советская семья, ждущая в очередях цветной телевизор, несколько лет стоявшая за машиной, а когда наша очередь подошла, выяснилось, что денег нет, и пришлось бегать по знакомым, занимать.

Какой у меня характер, наверное, лучше спросить у моих родных и у тех, кто работает со мной. Но несомненно, что формирование характера произошло в Советском Союзе. Двор с его мальчишескими драками, спорт с его борьбой и постоянным трудом. С седьмого-восьмого класса я уже был плотно занят баскетболом. Любовь к этой лучшей на свете игре нам привил школьный учитель физкультуры Виталий Торсунов. Он во многом сформировал мировоззрение подростков, живущих в нашем маленьком мире – двора, школы, поселка городского типа. От него, прирожденного учителя, мы узнали, что есть ценности, которые должны уважать люди, если хотят всегда оставаться людьми.

– И все-таки кто Вы по самоощущению – компанейский контактный человек с лидерскими качествами или созерцатель-наблюдатель, аналитик, склонный к размышлению в уединении?..

– Я, наверное, в этом плане некий микст. Очень быстро иду на контакт, во время которого определяю, подходит ли этот человек под мою идеологию, мою философию жизни. Затем, если решаю, что человек «подходящий», идет дальнейший контакт, тоже очень плотный. В общем, если дружба, то навек. А если предательство, то тоже навек.