Читать онлайн «Богдан Хмельницкий в поисках Переяславской Рады». Страница 71

Гей, живее вперед, гойда!

Характерники заулыбались, видя, что их герой немного успокоился и в ту же секунду частый звук шестидесяти копыт боевых коней до отказа наполнил бескрайнюю степь.

Ян Казимир в полном согласии с сенатом объявил в Речи Посполитой посполитое рушение, назначив сбор шляхетского ополчения на 12 мая 1649 года. Срочные посольства из Варшавы выехали в Турцию, Трансильванию, Францию, Ватикан и Россию за военной помощью и международной изоляцией восставших изменников – подданных законного короля Речи Посполитой.

Время пустопорожних разговоров Варшавы и Чигирина закончилось, пошло время окровавленной по рукоять сабли, у которого не видно было конца. Теперь только гений Хмельницкого и частокол казацких клинков могли дотла стереть этих бессчетных шляхетных упырей, столетиями с урчанием сосавших чужую им народную кровь. Богдан использовал все мыслимые и немыслимые возможности для такой близкой и такой далекой окончательной украинской победы.

В самого начала 1649 года скорые гонцы и посольства залетали между Чигирином и Москвой. 16 апреля в гетманскую ставку прибыло первое царское полномочное посольство Григория Унковского и Хмельницкий с непроницаемым для эмоций лицом слушал заготовленные посольские речи, хорошо зная, что Боярская Дума всегда будет выжидать, когда же Польская корона и Украина доведут друг друга до изнеможения и станут, наконец, более сговорчивыми с надменным до тошноты восточным соседом:

– Его Царскому Величеству своих государевых ратных людей на помощь Войску Запорожскому дать нельзя из-за договора о вечном мире с Речью Посполитой, так же как нельзя и Украину принять в Царского Величества сторону. Когда казаки своей силой от короля и магнатов станут свободны и захотят под Его Царского Величества руку, то тогда он изволит их принять.

А послали бы Хмельницкий и старшина от себя польским панам-раде нарочных послов, чтобы эти паны-рада Царского Величества милости поискали, выбрали бы его себе государем на Корону Польскую и Великое княжество Литовское и тем бы междоусобную войну и кровь уняли.

Степенно выговорив плоды большого боярского коллективного ума, Унковский напыщенно передал Хмельницкому и, очень сосредоточенный, чтобы случайно не улыбнуться, или не дай бог, не расхохотаться, старшине «образцовое письмо» – обязательный наказ, как полностью следует писать бесконечный царский титул Алексея Михайловича и предупредил, что любая ошибка в этом титуле на Москве считается государственным преступлением. Гетман вежливо ответил, что Польская Корона обращает внимание только на подпертые силой слова и отправил вместе с Унковским в Москву своего политического советника и побратима Федора Вишняка.

Узнав об украинском посольстве на восток, Варшава тут же прислала в Москву своих представителей, в соответствии с Поляновским миром 1634 года потребовавших прервать все контакты с изменником Хмельницким. Впрочем, сейм и сенат по своей многолетней привычке, назначил в послы невменяемых шляхтичей, которые высекли сами себя и Польскую Корону. Посланники-королята в дипломатическом грузе навезли в столицу Московского царства море контрабанды, которой стали нагло торговать прямо из отведенного им дома, да и сами вели себя в официальных гостях по-варшавски разнузданно.

Воспользовавшись тем, что «послы Речи Посполитой, будучи у великого государя, своей дуростью, развязностью, пьянством, табачной и винной торговлей вечного докончания не подкрепили», Москва не стала продлевать с Варшавой русско-польский Поляновский мирный договор. Царь и бояре понимали, что восстание Хмельницкого дает им возможность отвоевать у Польши Смоленск, а по поводу самой Украины видно будет.

Богдан побеспокоился, чтобы о поведении официального польского посольства пьяниц и контрабандистов в Москве узнали в Европе. Впрочем, государственные соседи Речи Посполитой давно знали ее очумелую цену. Увидев силу созданного Хмельницким стотысячного Войска Запорожского, монархические соседи пока решили в домашнюю войну шляхты и казаков не вмешиваться. Там видно будет. Чигирин и Варшава летом 1649 года оставались один на один, и это была очередная победа украинского гетмана.

Хмельницкий, видя, как за Львовом формируется новая польская армия вторжения, послал в Варшаву протест, на который сенат улыбчиво ответил: «Хочешь мира – готовься к войне!» Богдан тут же на всю Европу возразил: «Готовься – но не веди ее!» В ответ, нагло и спокойно сорвав Переяславское перемирие, 21 мая 1649 года регулярные хоругви Адама Фирлея рванулись на Волынь.

Огнем и мечом жолнеры и шляхта начали восстанавливать старые панские порядки на юго-восточных крессах Речи Посполитой. Казацкие полки заслона, стоявшие цепью от Случи до Чигирина, поддерживаемые селянами и мещанами, в кровавой пене пятились назад, уступая огромной польской силе. Через пять дней после 21 мая навстречу армии вторжения из Белой Церкви вышла отмобилизованное Войско Запорожское во главе с гетманом и через несколько десятилетий достоверный казацкий летописец-хронист Самовидец писал: «При Богдане Хмельницком в полках было неисчислимое войско, потому что некоторые полки имели казаков больше двадцати тысяч каждый, а иная сотня тысячу. Все, что было живым, поднялось в казачество. Иные люди, сколько их было, все шли со двора, только одного дома оставляли».

31 мая в Черном лесу войско Хмельницкого встретилось с союзной, слава богу, не враждебной крымской ордой и две огромные силы через Умань пошли на Збараж, город между Винницей и Львовом. Именно там двумя отдельными лагерями стояли армии Адама Фирлея и Иеремии Вишневецкого, совсем не ожидавших казаков, всегда двигавшихся под прикрытием боевого табора. В хоругвях читали универсал Яна Казимира о снятии изменника Хмельницкого с поста гетмана Войска Запорожского и назначения за его голову огромной награды в десять тысяч злотых.

Чтобы разъединить польские силы, Хмельницкий послал к Меджибожу войсковую группу побратима Данилы Нечая, который имитировал атаку основного казацкого войска на стратегический Каменец-Подольский. Само собой, почти столетний региментарь Фирлей купился на гетманскую уловку, ослабил регулярную армию вторжения, и послал на перехват Нечая польные хоругви своего заместителя Станислава Ландскоронского. Збаражская эпопея началась.

В светлый и безоблачный день 28 июня на огромный лагерь армии вторжения вдруг налетела черная туча и молния из нее ударила прямо в войсковое знамя, стоявшее у шатра Фирлея на возвышении. В хоругвях зашептались о недобром предзнаменовании и оно, конечно, совсем скоро оправдалось.

На рассвете следующего июньского дня, вырвавшиеся далеко вперед за казацкую пехоту конные тучи Хмельницкого и Ислам Гирея одновременно ударили по двум польским лагерям. Казаки гетмана вщент разнесли частных жолнеров Вишневецкого, который традиционно бросил своих отбивающихся солдат и влетел к Фирлею, у которого татары уже взяли в плен шесть тысяч человек. Через несколько часов лагерь армии вторжения у Збаража и реки Гнезны был уже обложен союзниками и это уже было начало неизбежного конца польского регулярного войска, которому мог помочь только король, собиравший шляхту за Замостьем.

Хмельницкий, всегда берегший невосстановимые опытные казацкие полки, решил извести поляков техническим измором и пятьдесят тысяч казаков с сорока тысячами посполитых в таборе плотно закрыли польский лагерь с пятьюдесятью тысячами жолнеров. Богдан, знавший, что к королю должно было собраться около тридцати тысяч шляхтичей с военными слугами, был очень задумчив. Две недели назад он отправил тридцатитысячный казачий корпус Михаила Кричевского на перехват такого же войска Великого княжества Литовского во главе с Янушем Радзивиллом, получившим из Варшавы приказ взять Киев и ударить мятежникам в тыл. Гетман видел, что с союзным Ислам Гиреем ему должно хватить сил разгромить короля, но он очень хорошо знал, что «то, что должно бы быть – редко бывает». Сотни тысяч воинов с обеих сторон готовились к битвам не на жизнь, а на смерть, которая никогда не любила заставлять себя ждать.

В ночь на 3 июля казаки насыпали вокруг лагеря Фирлея высокий вал, с которого на рассвете открыли непрерывный огонь семьдесят орудий. Обстрел был усилен атаками гуляй-городин, передвижных деревянных башен, минными подкопами и отчаянными штурмами, во время которых «разъяренное хлопство лезло на поляков как смола, а татарские стрелы, летавшие везде, затмевали солнечный свет».

С 29 июня по 15 августа на лагерь армии вторжения обрушилось шестнадцать штурмов. Жолнеры несколько раз отступали в новые, меньшие укрепления, заранее строившиеся внутри главного лагеря, а казаки тут же насыпали и насыпали перед шляхетными шанцами все новые и новые высокие валы. Обстрел артиллерийским и ружейным огнем противника велся днем и ночью и пули летели в лагерь Фирлея как град. Потери жолнеров были огромны, их ружья, для которых заканчивался порох, потрескались от частой стрельбы, а пушкарей у орудий в первые дни выбили казацкие снайперы. Тут и там казацкие гарматы раз за разом посылали врагу зажженные клубки шерсти и нитей, вызывая в лагере частые пожары. Польские инженеры чуть ли не по всему периметру рыли и рыли контрминные подкопы и подземная война не прекращалась никогда, заставляя плохо спать измученных осажденных.