Читать онлайн «От Дарвина до Эйнштейна. Величайшие ошибки гениальных ученых, которые изменили наше понимание жизни и вселенной». Страница 51

Фолкнер признался[372], что его и самого ставило в тупик несокрушимое сопротивление идее Большого взрыва у его научного руководителя. По его мнению, Хойл «несколько перегибал палку, слепо любил свое детище [теорию стационарной Вселенной] и не желал от него отказываться». Кроме того, Фолкнер отметил и другое занятное обстоятельство: к концу шестидесятых Хойл окончательно утратил интерес к так называемой «нормативной науке» и ступил на тропу ученого-одиночки.

И на посту плюмианского профессора, и на должности директора Института астрономии Кембриджского университета Хойла сменил лорд Мартин Рис[373], королевский астроном. Он тепло вспоминает Хойла, говорит, что тот всегда готов был помочь и поддержать, несмотря на то что некоторые собственные работы Риса о космическом микроволновом излучении и квазарах поспособствовали краху теории стационарной Вселенной. Рис и по сей день ценит Хойла необычайно высоко: фотография Хойла висит на стене кабинета Риса в Институте астрономии. Рис предложил два вероятных объяснения отступничества Хойла, оба очень соблазнительные. Во-первых, он подчеркивал, как вредна бывает изоляция в науке. И пояснил, что с середины шестидесятых Хойл говорил о науке почти исключительно со своими ближайшими сотрудниками и сторонниками – крошечной группкой, куда входили Джайант Нарликар, Чандра Викрамасингх и чета Бербиджей. Поскольку эти ученые практически всегда были согласны с Хойлом, очевидно, такое положение дел едва ли способствовало пересмотру взглядов. К моему удивлению, лорд Рис сообщил мне, что Хойл всегда был очень великодушен и щедр на похвалу, однако почти никогда не обсуждал с ним научные вопросы. Более того, он даже не спорил о новых научных открытиях с более молодыми космологами, не входящими в его кружок.

Рис сделал и еще одно интересное наблюдение, заставляющее вспомнить слова Фолкнера. Он отметил, что под конец профессиональной жизни многие ученые теряют интерес к рутинной работе и постепенным достижениям, которые, как правило, сопутствуют длительным научным изысканиям, и обращаются к совершенно новым областям науки, иногда даже вне своей области знаний. Рис приводил в пример и Лайнуса Полинга, который на закате карьеры маниакально проповедовал целительные свойства витамина С. Он считал, что к этой категории можно отнести и Хойла с его безуспешными попытками разобраться в вопросе происхождения жизни на Земле.

Несомненно, свой вклад в упрямство Хойла внесли и те факторы, о которых говорили Рис, Эгглтон и Фолкнер. Лучшим свидетельством тому могут служить и некоторые утверждения самого Хойла. В автобиографической книге «Дом там, куда ветер дует» есть и такой поразительный абзац:

«Проблема научного истеблишмента восходит к первобытным временам, когда люди объединялись для охоты в небольшие отряды. Наверняка для успеха охоты нужно было, чтобы в ней участвовал весь отряд. Никто не знал, куда побежит добыча, точно так же как никто поначалу не знает, в каком направлении лежит верная теория в науке, поэтому отряд должен был принять решение, куда идти, а после все должны были подчиняться этому решению, даже если оно принято наобум. Отступника, который утверждал, что надо идти в прямо противоположную сторону, приходилось исключить из отряда, точно так же как в наши дни ученый, который придерживается точки зрения, отличающейся от консенсуса, сталкивается с тем, что его статьи не печатают в журналах, а государственные агентства единодушно отвергают его заявки на научные гранты. Наверное, жизнь в доисторические времена была очень сурова, ведь чем дальше заходил отряд в выбранном направлении, не встречая добычи, тем упорнее ему надо было продолжать идти: если бы он остановился и пустился в обсуждения, возникла бы неопределенность, риск того, что вольнодумцы решат покинуть отряд и группа распадется, а это настоящая катастрофа. Вот почему главное для ученых – не чтобы кто-то оказался прав, а чтобы все думали одинаково. Такая подчас инстинктивная, первобытная мотивация и создает научный истеблишмент[374].»

Едва ли можно представить себе более сильные доводы в пользу отхода от традиционной науки. Здесь Хойл эхом повторяет слова знаменитого врача Галена, жившего во II веке: «С ранней юности я презирал мнение большинства и стремился к истине и знанию, полагая, что нет для человека ничего божественнее и благороднее»[375]. Однако, как указал лорд Рис, изоляция дорого обходится. Наука прогрессирует не по прямой линии из точки А в точку В: она движется зигзагами, которые формирует критическая переоценка и совместный поиск ошибок и недостатков. А постоянную переоценку формирует именно научный истеблишмент, который Хойл так презирал, и именно эта переоценка формулирует систему критериев, помогает найти равновесие и не дает ученым зайти слишком далеко в неверном направлении. Хойл добровольно отправился в академическое изгнание и сам лишил себя этих корректирующих влияний.

Категорический отказ признать неверность теории стационарной Вселенной подпитывали у Хойла и его оригинальные, мягко говоря, соображения о происхождении жизни. Вот как о них говорил сам Хойл.

«По-моему, приемлемая философская точка зрения на эволюцию под углом космологии предполагает рассмотрение вопросов, стоящих над астрономией, и именно к этому быстро приходит всякий, кто пытается понять происхождение биологического порядка. Столкнувшись с проблемами сверхастрономического порядка сложности, биологи находят прибежище в волшебных сказках. Это ясно видно и по тому, как они исследуют порядок аминокислот в любом из сотен энзимов [по оценкам Хойла, вероятность случайного формирования 2000 энзимов из аминокислот составляла примерно один шанс на 1040,000] … Чтобы у нас была хоть какая-то надежда решить задачу биологического происхождения жизни рациональным образом, нужна Вселенная, живописное полотно которой не имеет границ (выделено мной. – М. Л.), Вселенная, где энтропия на единицу массы [мера беспорядка] не возрастает неумолимо, как происходит в космологиях Большого взрыва. Она должна предоставить именно такое бесконечное полотно, какое предполагает теория стационарной Вселенной, по крайней мере, я так думаю.»

Иными словами, Хойл полагал, что эволюционирующая Вселенная и связанный с ее эволюцией рост беспорядка не обеспечивает необходимых условий для явлений такого высокого порядка, как биология. Кроме того, он считал, что возраст Вселенной согласно постоянной Хаббла недостаточен для того, чтобы успели сформироваться сложные молекулы. Должен отметить, что биологи-эволюционисты, придерживающиеся общепринятых научных взглядов, решительно отвергают этот довод. В сущности, Хойл пытался оживить «метафору часовщика», которая характерна для всех сторонников разумного творения, а для этого сравнил случайное зарождение живой клетки с вероятностью того, что «смерч, пронесшийся над автомобильной свалкой, соберет из нашедшихся там деталей «Боинг-747»». Биолог Ричард Докинз[376] ] назвал эту линию доказательств «Ошибкой Хойла» и подчеркивал, что биология не требует, чтобы сложные органические структуры создавались одномоментно. Организмы, способные к самовоспроизведению, могут наращивать сложность путем последовательных изменений, в то время как неодушевленные предметы не могут передавать модификации наследственным путем.

Чтобы двинуться несколько дальше частичных объяснений ляпсуса Хойла, особенно когда речь идет о том, что он упорно отрицал свои ошибки, нам нужно разобраться, что же такое отрицание как психологическая концепция. Отрицание обычно не вызывает сочувствия, особенно в научных кругах[377]. Понятно, что ученые считают, что отрицание противоречит духу науки, ведь устаревшие теории должны уступать место новым, когда того требуют результаты экспериментов. Однако исследования ведут простые смертные, такие же люди, как мы с вами, а еще сам Фрейд постулировал, что отрицание – это защитный механизм, который люди выработали, чтобы уберечь себя от травм или от событий внешней реальности, которые угрожают цельности их личности. Например, все мы знаем, что отрицание – первая стадия переживания горя (всего их различают пять). Не так широко, вероятно, известен тот факт, что переживание своей крупной ошибки – это тоже психологическая травма. Доказательство тому – обширный опыт судебной системы. Известно огромное количество случаев, когда и жертвы жестоких преступлений, и обвинители ни за что не желали верить, что тот, кого признали виновным, на самом деле невиновен, даже после анализов ДНК или появления новых свидетельских показаний, которые раз и навсегда снимают всякие обвинения. Отрицание предлагает смятенному сознанию способ избежать того, чтобы заново переживать чувства, которые, как оно полагало, благополучно пережиты и возвращаться к ним уже не надо. Конечно, ошибиться в научной теории – это совсем не то, что обвинить невиновного, однако и это тоже травма, и мы можем предположить, что в таком смысле и отрицание также могло сыграть свою роль в ляпсусе Хойла.