Читать онлайн «Острова утопии. Педагогическое и социальное проектирование послевоенной школы (1940—1980-е)». Страница 81

По-видимому, В20 усвоил предложенный кадаровским режимом компромисс со всеми его противоречиями. К нему социализм действительно был обращен своим «человеческим лицом», и институциональная среда создавала «небольшие пространства свободы», где, по сравнению с современным контекстом (2013 год), по его словам, хорошо осуществлялся демократический контроль: деспотизм и злоупотребление властью эффективно регулировались. В этом контексте Банк оказывался лишь одной из многих институций, и вовсе не самой совершенной из них. B20 и его 14-летний друг замечали «протекционизм» Эстер (то, что она благоволила к некоторым детям «незаслуженно») и неконтролируемый деспотизм «глав комнат». В итоге по этой причине B20 перестал приезжать в Банк. Он объясняет, что только много позже понял, что «евреев там было слишком много», и даже спросил интервьюера, может ли она ему об этом рассказать подробнее. В20 лишь частично ассимилирован: его жена – верующая христианка, но сын женился на еврейской девушке, и они намерены соблюдать иудейские религиозные традиции.

Родители информанта В17 тоже делали технократическую карьеру, связанную с партийной деятельностью. Партия дала им возможность ассимиляции, и они в полной мере ею воспользовались. Несмотря на то что родители В17 не скрывали своего еврейского происхождения, они говорили о нем неохотно. Будучи историком-любителем, В17 приложил все усилия, время и энергию для разоблачения неблаговидных аспектов политической деятельности тех, кого после 1989 года официально восхваляли как героев (например, Имре Надя, премьер-министра во время революции 1956 года848), а также для подтверждения «тайных лобби», например производителей генно-модифицированных продуктов. Из слабых намеков, сделанных во время интервью, можно заключить, что его «поиски правды», вероятно, связаны с той ролью, которую играли его родители в 1956 году: его отец был на стороне Имре Надя. Представляется, что для него «еврейский характер» Банка вообще связан с раскрытием замалчиваемой правды. Не ожидая никаких вопросов, В17 начал свой рассказ следующим образом: «…Прежде всего надо отметить, что там (в Банке. – М.К., Э.Н.) в большинстве своем были атеисты с еврейской идентичностью». Вот еще более длинная цитата:

[Эстер] разработала метод, метод рекомендаций. Я думаю, что Эстер не думала о его социальных последствиях, о том, что это был способ усиления еврейского самосознания (Jewishization). Видите ли, это были отношения, построенные на доверии. Понимаете, евреи обычно пытаются установить отношения доверия с тем, кто на них похож, и в принципе таких людей обычно притягивает друг к другу. Я не знаю, меня никогда не волновало, кто еврей, а кто нет. В моей жене нет ничего еврейского, и мои дети гои. Я никогда не думал о том, чтобы внушать им еврейскую идентичность. Неевреи не должны обретать еврейскую идентичность, так я считаю <…>. Я просто хочу сказать, что они привлекали друг друга. Не случайно те люди, с которыми у меня сложились близкие отношения, основанные на симпатии, они в основном [евреи].

Несмотря на то что В17 «никогда не волновало, кто еврей, а кто нет», еврейство оказалось центральной проблемой в его очень длинном интервью, и его «разоблачения» тоже касались этой темы. К сожалению, подробный анализ интенсивных, сложных и крайне противоречивых отношений интервьюируемого к (его) еврейству вышел бы за пределы нашей статьи. Однако в рамках поставленной нами задачи имеет смысл обратить внимание на то, что B17 описывает Банк как один из инструментов «вечной» еврейской стратегии выживания. В отличие от своих родителей, убежденных коммунистов, В17 добился успеха как «капиталист» во «второй экономике» 1970-х и 1980-х, а в постсоциалистических условиях его успех только усилился. По его словам, Банк, совместно с другими социальными факторами, способствовал воспроизводству еврейского габитуса, который позволял его носителям выживать и переносить самые разные социальные тяготы. Снова приведем цитату:

Видите ли, это интересный вопрос: почему евреи выжили? В основе этого лежит культурный, а не религиозный фактор: вера в знание. В то, что сила интеллекта мощнее, чем физическая сила. Это важно, потому что христианская культура основана на прямо противоположном. <…> Им нужна была религия для заключения внутригрупповых браков, таким образом они оставались евреями. Про интеллектуальную составляющую не все понятно. <…> В Банке все это были абсолютно живые вещи, интеллектуальные испытания, споры, разговоры, но это не были смертельные бои, и среди воспитанников быстро становилось ясно, кто хорош в этом деле, и тогда человека принимали и признавали.

Родители информанта В21 тоже были коммунистами-подпольщиками до 1945 года и тоже происходили из высших слоев среднего класса. Они оба участвовали в антифашистском Сопротивлении. В21 вырос, слушая рассказы о героических подвигах своего легендарного отца: о том, как тот бежал от нацистов, как выдержал пытки в тюрьме и как пешком вернулся из Западной Европы, чтобы строить в Венгрии социализм. Его родители в течение всей своей жизни были преданными, «религиозными» коммунистами. Приверженность общественному благу и миссионерская роль интеллектуалов никогда не ставились под сомнение ни в семье В21, ни в его собственной жизни. История В21 настолько сильно структурирована вокруг поколенческого противостояния, что ее можно было бы озаглавить: «Как можно стать героем в условиях “реального” социализма?»

В отличие от «системно-конформистского» поведения В20, В21 еще в детстве считал учреждения кадаровского социализма пустыми, бессмысленными и глупыми, так как это был мир, в котором нельзя было стать героем. С этой точки зрения он описывает Банк как альтернативную реальность, где жизнь и человеческие отношения действительно обретают смысловую основу. Лето в Банке означало уход от обыденности социалистического государства, хотя этот отдых и был доступной немногим привилегией. По его словам,

…[Банк] был местом, где нас воспитывали, и в то же время мы были далеко от школы и всего такого. Но в результате возникал странный, элитарный подход, и впоследствии я понял, что у него были свои недостатки: позже окружавшие меня люди часто возмущались и говорили, что я подхожу к вещам с аристократической точки зрения внешнего наблюдателя – я пытался избегать этого изо всех сил.

В21 выбрал характерную для тогдашней элиты стратегию отхода от официальных институтов: он закончил школу на домашнем обучении, ушел из университета, самостоятельно изучал экзотические языки, занимаясь физическим трудом, живя в коммунах, получил степень PhD, не имея степени MA, и т.д. Однако все это стало возможно благодаря его родителям, а может быть, еще и социализации, полученной в Банке. По сути дела, В21 не нуждался в том знании, которое преподавалось в школе: он мог получить знания, используя интеллектуальные навыки, «полученные дома».

В этом случае, как и во многих других интервью, Банк описывается как круг (еврейской) интеллектуальной аристократии, но этот факт становится объектом моральной критики. Информант говорит:

Так как во мне была эта гордость, то каждый раз, когда я с этим (с антисемитизмом. – М.К., Э.Н.) сталкивался, то тут же становился евреем и заявлял об этом. В большинстве случаев они умолкали или что-нибудь [еще] происходило. Таким образом, само по себе еврейство не было важно. Оно стало проблемой, только когда я крестился. <…> Но могу точно сказать, что с самого начала эта изначальная аура еврейства Пешта, которая была характерна и для Банка, вот это меня очень отталкивало. И я подумал, что так жить невозможно. И мой отец тоже. Мне кажется, что мой отец и мои тетки ощущали то же самое.

Стратегия ассимиляции поколения родителей – превращение в «религиозно» преданного коммунистического «воина» – была невозможна для информанта В21 в эпоху кадаровского социализма, основанного на компромиссе, пустой идеологии, фальшивой преданности и оппортунизме. В итоге он нашел духовное решение для дилеммы между [коммунистической] верой и еврейской духовностью: стал верующим христианином.

B21 рассказывает, что этот поступок дал ему возможность сохранить преемственность поколений в семье. Снова обратимся к его словам:

К счастью, [в семье] все вели себя толерантно. Хотя они не всегда были толерантными. Мое крещение вызвало настоящий скандал. Я помню, как за несколько дней до того, как я крестился, мне приснился мой дед, который был последним в нашей семье человеком, ходившим в синагогу, он подошел ко мне и спросил: что ты делаешь? Ты переходишь на сторону врага? Какой ужас! – А я ему ответил: дедушка, разве ты не видишь, как я продолжаю то, что делал ты? И тогда дедушка успокоился и ушел.

Нам удалось провести семь интервью с представителями последнего поколения Банка, проводившего там летний отдых в 1970 – 1978 годах (среди наших информантов было пятеро мужчин и две женщины). Некоторые представители предыдущих поколений могли расходиться по разным вопросам, но все они единодушно заявляли, что летний отдых в Банке к этому времени «выдохся» или, по крайней мере, начал приходить в упадок. Когда кадаровская политика консолидации и режим потребительского социализма достигли своего пика, то, по воспоминаниям опрошенных, Эстер поддалась соблазну финансового успеха. Рассказчики упоминали о проявлениях несправедливости, показывая, как Эстер отдавала предпочтение детям влиятельных начальников, и утверждали, что у нее были «любимчики».