Читать онлайн «Острова утопии. Педагогическое и социальное проектирование послевоенной школы (1940—1980-е)». Страница 80

Илл. 6. Одно из театрализованных представлений в Банке. Вторая половина 1970-х

Две эти позиции – идентификация с воображаемой буржуазной Венгрией, с одной стороны, и с формами мобильности, свойственными «реальному» социализму, с другой, – в нескольких интервью переплетаются и соединяются. Для поколения, ездившего в Банк во второй половине 1960-х годов, эти позиции не так сильно противоречат друг другу, как для поколения 1970-х.

Все наши информанты поколения конца 1960-х принадлежат к интеллектуальной элите. В их рассказах Банк воспринимается в контексте социального положения их родителей и того, как рассказчики относились к этому положению.

Информанты В3 и В15 родились в творческих семьях высших слоев среднего класса. В15, по ее словам, в Банке была «особым случаем», так как происходила из нееврейской семьи. Однако с помощью метафоры «особого случая» она скорее описывает собственное положение в семье. И приводит другую аналогию:

Я как Гарри Поттер, который не знал, что он волшебник, и жил своей обычной жизнью, думая, что это единственная реальность. А затем однажды ему сообщили, что есть школа для волшебников и он может там учиться, и оказалось, что там все волшебники. И он стал одним из них. Вот я примерно то же самое чувствовала в Банке.

Информант В3 с 1980-х годов живет со своей семьей в Израиле. Сегодня он – преуспевающий предприниматель. Среди его родственников – несколько художников, пользующихся международной известностью и признанием.

В обоих рассказах Банк предстает домом интеллектуальной аристократии. Рассказ информанта В3 полон воспоминаний об успехе и интеллектуальном блеске, он с восхищением рассказывает о «вундеркиндах» Банка и о значительных художественных и предпринимательских достижениях членов своей семьи. В15 – профессор, преподающая в известных западных университетах. Ее бабушки и дедушки принадлежали к консервативной христианской элите эпохи Хорти846, отец был кинорежиссером и в 1980-е годы стал значительной интеллектуальной фигурой возрождавшихся христианско-консервативных оппозиционных кругов, а после смены режима – знаменитостью среди политических правых. В рассказе В15 еврейство или, точнее, отношение ее собственной семьи к еврейству и к Банку играет центральную роль. Здесь Банк становится местом, где происходит радикальное отрицание христианско-консервативных семейных традиций. По ее словам,

…те черты, которые так восхищали меня в моих друзьях, воспринимались в венгерском обществе как абсолютно еврейские, и, конечно, меня часто считают еврейкой, потому что во мне нет ничего деревенского, я совершенно городской человек. А это каким-то образом идентифицируется с еврейским поведением. Но теперь, когда я частично живу в Западной Европе и меня многое с ней связывает, я, в общем, провожу половину своей жизни с западными людьми и американцами и понимаю, что их ментальность такая же, как и еврейская ментальность дома, просто свободная, демократическая, не имеющая ограничений, не увечная ментальность. В общем, это вовсе не еврейская черта: так ее воспринимают только в Венгрии. И вот поэтому мне нравится жить в Западной Европе, мне здесь намного лучше, чем дома.

По сравнению с венгерской провинциальностью (будь то отсталость христианско-консервативной эпохи Хорти или «пролетарской диктатуры» советского типа) считавшееся «еврейским» общество Банка описывается информанткой как «просвещенно западное», что совершенно закономерно оформляется с помощью габитуса «классности». Различия между ее собственной «нееврейской» семьей и «семьей Банка» определяются в интервью с помощью таких оппозиций, как ограниченный – легкий, стесненный – освобожденный, чистый – грязный (!), консервативный – либеральный, напряженный – расслабленный, неестественный – элегантный, деревенский – городской и т.д.

…То есть были разрешены все виды грязи. Быть грязным было нормально. Было нормально носить грязные вещи, так что разрешалось все, что запрещалось в окружающем мире, и особенно в нашем кругу <…>. А потом, когда стало ясно, что в Банке все были евреями, это вызвало у меня восторг, мистическое… я не знаю, я пошла в туалет, и почувствовала запах мочи, и подумала: ух ты, это еврейская моча, и тогда я попыталась убедить себя: «Ну и что?» И через какое-то время я поняла, господи, да это такой же запах мочи, как и в любом другом туалете.

Стоит отметить, что идея «освобождения городского ребенка от балконов многоквартирных домов» и стремление вернуть его природе были очень важны для педагогической программы Эстер Левелеки, как ее излагала сама основательница Банка, и вполне укоренены в принципах прогрессивной педагогики межвоенного времени.

Та культура и поведение, которые, по словам В15, определяются как «еврейские», «на самом деле» оказываются по-настоящему «европейскими». Банк, еврейство и европейский характер, взятые вместе, тоже придают легитимность классовому габитусу элиты:

Куда ни придешь, всюду можно встретить кого-нибудь из Банка. И не только среди венгерских интеллектуалов из Пешта <…>. Я узнала, что мир очень маленький, и куда бы я ни пришла, я встречаю тех, кого знаю. <…> И Банк сыграл в этом очень важную роль. <…> Потому что, когда мы разговаривали, мы тут же понимали, кто чей ребенок: у этого отец – кинорежиссер, а у того – какой-то дирижер, у третьего – ученый, а дядя четвертого тоже кто-то. Поэтому было естественно, что у каждого из нас есть родственники, которые что-то собой представляют. И мы никогда не обращали на это внимания.

Информанты В18, В20 и В21 тоже родились в еврейских семьях, принадлежавших высшему слою среднего класса, однако их родители с риском для жизни до или во время Второй мировой войны примкнули к запрещенному тогда коммунистическому движению и после 1945 года начали строить успешные карьеры коммунистических технократов. В этих интервью, с одной стороны, Банк интерпретируется в контексте «реального социализма», с другой стороны, центральным мотивом рассказов становится отношение информантов к еврейству и коммунистическим идеям их родителей.

Семейная история информанта В20 характерна для тех, кто ассимилировался после 1945 года. Его родители были убежденными коммунистами. Работая химиками, они одновременно занимались созданием партийных структур, а его мать еще и сотрудничала с секретной полицией раннесоциалистического времени AVH (Управление государственной безопасности847). Социалистическое государство предлагало его семье уютное и предсказуемое будущее. Информант В20 – «дитя системы». В отличие от большинства интервьюируемых, для него «реальный социализм» не содержит противоречий. Более того, информант воспользовался всеми преимуществами, предоставлявшимися тогда учреждениями, которые другие «банкийские дети» презирали или, по крайней мере, ставили под сомнение: он активно участвовал в официальном детском и молодежном партийных движениях, посещал в начальной школе дополнительные занятия по изучению русского языка и получил степендию для учебы в Советском Союзе. В его интервью Банк не описывается как среда, резко отличающаяся от других конструктивных и приятных социальных кругов, которые поддерживались системой. О себе он тоже говорит с этой «неконвенциональной» точки зрения:

Мне нравилось в Банке, но он, наверное, не значил для меня так много, как для других. В принципе, я могу сказать, что мне в целом жилось хорошо. У меня не было никаких проблем с социализмом. Наверное, это было вызвано тем фактом, что мои родители вступили в коммунистическую партию в 1940 или 1942 году, когда это было небезопасно для жизни. Так что можно не сомневаться, что они относились к этому серьезно. И они предполагали и дальше жить здесь. Они оба были евреями. А после войны они считали, что для венгерских евреев… как бы сказать… что лучшее решение – это полная ассимиляция.

В20 узнал о еврейском происхождении своей семьи только в средней школе. Он рассказывает об этом следующим образом:

…Через какое-то время я каким-то образом понял, что да, мы евреи, но это вообще не обсуждалось. Сейчас уже я думаю, что это было неправильно. Это создавало для меня некоторые проблемы с идентичностью, какие-то из них <…> у меня даже теперь еще есть, но я не знаю. В целом у меня нет никаких представлений о том, как c этим быть, не знаю… правильно ли, когда люди считают решением проблемы полную ассимиляцию и думают, что все разрешится само собой. В конце концов, все социалистическое общество было построено на том, что мы об этом не говорим.

По-видимому, В20 усвоил предложенный кадаровским режимом компромисс со всеми его противоречиями. К нему социализм действительно был обращен своим «человеческим лицом», и институциональная среда создавала «небольшие пространства свободы», где, по сравнению с современным контекстом (2013 год), по его словам, хорошо осуществлялся демократический контроль: деспотизм и злоупотребление властью эффективно регулировались. В этом контексте Банк оказывался лишь одной из многих институций, и вовсе не самой совершенной из них. B20 и его 14-летний друг замечали «протекционизм» Эстер (то, что она благоволила к некоторым детям «незаслуженно») и неконтролируемый деспотизм «глав комнат». В итоге по этой причине B20 перестал приезжать в Банк. Он объясняет, что только много позже понял, что «евреев там было слишком много», и даже спросил интервьюера, может ли она ему об этом рассказать подробнее. В20 лишь частично ассимилирован: его жена – верующая христианка, но сын женился на еврейской девушке, и они намерены соблюдать иудейские религиозные традиции.