Читать онлайн «Новый Мир ( № 1 2012)». Страница 84

П о л  М а й л о. Что день грядущий нам готовил? Летающие автомобили, роботы-повара, отпуск на Луне и другие несбывшиеся чудеса наших дней, предсказанные в прошлом веке. Перевод с английского М. Глобачева. М., «Ломоносовъ», 2011, 312 стр.

А вот и о выходе за пределы: не угодно ли пожить в будущем? Коллекция несбывшегося, собранная американским журналистом Полом Майло, — прекрасный пример того, как даже совершенно поверхностные тексты способны навести на мысли о вещах весьма глубоких.

(По-английски книга, конечно, называется не так, это наши переводчики свольничали — что, впрочем, дела не портит. Оригинальное ее название — «Ваша летающая машина ждет». Ну да, не дождались нас летающие машины. И если дождутся, то явно нескоро.)

Дело ведь не в том, сколько всего напридумывал себе прекраснодушный ХХ век (да, несмотря на все свои горькие разочарования, он был чрезвычайно прекраснодушен!) о грядущем XXI, который мы теперь и обживаем, и не в том, многие ли из этих предсказаний, научных и не совсем, осуществились. Осуществилось, как и следовало ожидать, немногое. А напридумывали в ХХ веке, конечно, премного вещей чрезвычайно забавных, иной раз просто захватывающих. Майло собрал внушительную их коллекцию, чтение которой само по себе — истинное удовольствие. Здесь и неминуемые летающие машины всех видов, включая почти уже совсем было осуществившиеся, да так и не получившие распространения сверхзвуковые самолеты (вообще о разных видах транспорта здесь говорится довольно много); и не менее, чем они, навязчивая идея скорого губительного перенаселения планеты (а соответственно — проекты того, чем бы эту грядущую прорву накормить: сэндвичи из тины, галеты из покойников, питательные таблетки; консервирование продуктов путем их радиационного облучения…); и дети из пробирки, выращенные в инкубаторах, и создание искусственной луны в виде гигантского параболического зеркала. Боящиеся очередного конца света, обещанного нам индейцами-майя в декабре наступившего года, с особенным интересом прочтут главу, специально посвященную многочисленным предсказаниям этого волнующего события — ХХ век, надо сказать, был на редкость богат его сценариями и на один только 2000 год назначал его по разным поводам несколько раз.

Кстати, дотошный журналист собрал и опубликовал все это впервые, что само по себе, между прочим, симптоматичный шаг: это — жест дистанцирования молодого XXI века от иллюзий ХХ (как будто наши сегодняшние — лучше), насмешка обманутого сына над промотавшимся отцом, и, в исполнении Майло, не такая уж горькая. Он в основном иронизирует да потешается.

Дело тем не менее все-таки не в этом, а в принципиальных отношениях человека со своим будущим, со способами его моделирования; в формах жизни будущего, возможного, воображаемого, желаемого, пугающего — в настоящем.

Собственные мысли автора по поводу собранного настолько незатейливы, что на них можно спокойно не обращать внимания. Вроде, например, следующего: «Такая двойственность людской натуры отражает некую правду жизни: иной раз завтра оказывается лучше, чем сегодня, иногда хуже, а порой их трудно отличить. Собственно, ради этой непредсказуемости и стоит жить». Ну кто бы мог подумать!

По существу же — из внимательных наблюдений над всем этим могла бы произрасти целая самостоятельная отрасль теории культуры — своего рода толкование (коллективных) сновидений. Предметом исследований и рефлексий в ней стали бы способы самовыражения культуры в характерных для нее образах будущего и возможного, которые, несомненно, всякий раз представляют собой слепки с ее текущего состояния и во множестве подробностей характеризуют именно его. Очень хочется уже что-нибудь об этом прочитать.

Н и к о л а й  К о п о с о в. Память строгого режима. История и политика в России. М., «Новое литературное обозрение», 2011, 320 стр. (Библиотека журнала «Неприкосновенный запас»).

Из всех мыслимых режимов (исторической) памяти историк Николай Копосов, директор исследований Хельсинки-Коллегиума в Хельсинкском университете, избирает для своего анализа «строгий»: тот, что осуществился в России в последние полтора десятилетия ХХ века и в первое десятилетие века XXI.

Автор прослеживает, как на протяжении этого, переломного для отечественного исторического самочувствия, времени менялось отношение к сталинской эпохе и к войне. Менялось оно не само по себе, а очень направленно: власть фактически формировала потребный ей образ прошлого — важный инструмент выделки новейшей «российской идеологии». В этом смысле — да, режим новой памяти оказался куда строже, чем хотелось бы, особенно — в 2000—2010 годах. Образ недавнего прошлого был массовому сознанию, по сути, продиктован — и в продиктованном виде довольно послушно усвоен. Общество, как выразился один из героев книги, «потеряло суверенитет в проработке своего прошлого». Сам Копосов выражается еще жестче: «…историческая память сегодняшнего общества носит искусственный, манипулятивный характер». Это диагноз.

Автор анализирует, собственно, не историческую память как таковую, но особую ее разновидность: политику памяти. Не питая ни малейших иллюзий относительно спонтанности формирования такой памяти в иных странах, он показывает нам, как историческая политика России взаимодействовала с такой же политикой других стран — соседей по Восточной Европе (а взаимоотношения эти таковы, что оказываются достойными названия «мемориальных войн»). В создании «институтов политики памяти» иные из этих соседей оказались заметно впереди нашего отечества. Это, в свою очередь, лишь способствует радикализации российской мемориальной политики. Становление режима «суверенной демократии», уверен автор, «с его антизападной риторикой и имперскими амбициями, стало главным системным фактором изменения ситуации с исторической памятью в регионе и главной причиной войн памяти».

Удивительно ли, что говорить об истине и объективности в таких условиях проблематично? Степень проблематичности показывает уже хотя бы обсуждаемая в книге идея законодательного определения того, что стоит считать исторической истиной, а чему в таком праве необходимо отказать.

При всей жесткости позиции, которую автор занимает в отношении такого подчинения памяти (вполне прагматично и узко понятым) государственным интересам, он сохраняет объективность и понимает, что это — «частное <…> проявление общемирового феномена». Мы в этом специфичны, но никак не уникальны. У происходящего в мире есть общие черты — и общие причины: «кризис будущего». Утрата и внятного его проекта, и вообще жизнеутверждающих ожиданий от него.

«Трагический опыт мировых войн, Холокоста и ГУЛАГа, поколебавший веру в человеческую природу и социальный прогресс», «существенное сокращение темпов экономического роста» и «распад ориентированных на будущее идеологий (прежде всего коммунизма)» привели, пишет Копосов, к радикальной смене «режима историчности».

Кончилось время, когда смысл истории определялся образом будущего. На смену ему пришел «так называемый презентизм — время вечного настоящего, неопределенного будущего и распавшегося на фрагменты прошлого». Обострение партикуляризма и провоцируемые им «битвы за историю» в огромной степени обусловлены дефицитом будущего, отчаянной нехваткой внятных перспектив.

То есть, начав как историограф «мемориальной политики» России и сопредельных государств, к концу книги автор оборачивается историософом и усматривает корни исторического процесса в такой трудноуловимой, казалось бы, однако же четко им формулируемой вещи, как коллективное историческое самочувствие, как распределение ценностных акцентов внутри образа проживаемого времени. По моему разумению, это в книге — самое интересное.

Ф и л и п п  А р ь е с. Время истории. Перевод с французского и примечания  М. Неклюдовой. М., ОГИ, 2011, 304 стр.

Если историю как процесс, как мы только что видели, в значительной степени движет чувство будущего, то историю как науку — чувство прошлого. Особое, ни к чему другому не сводимое и сравнимое разве что с религиозным (я бы еще сравнила с эстетическим) «чувство истории», которое способен испытать всякий — по сути, независимо от того, в какую эпоху и в каком культурном контексте ему случилось жить. (Просто у некоторых оно поднимается, как сказала бы Лидия Гинзбург, «до структурного смысла» — до уровня и статуса профессии.) Что же это получается — уж не антропологическая ли константа?

По крайней мере, основания к тому, чтобы об этом задуматься, дает сборник эссе французского историка Филиппа Арьеса «Время истории», изданный на языке оригинала в 1954 году. Теперь этот сборник стал третьей книгой Арьеса (после «Человека перед лицом смерти» и «Ребенка и семейной жизни при Старом порядке»), переведенной на русский. И если во Франции тогда, больше полувека назад, книга, к позднейшему изумлению самих историков, умудрилась пройти практически незамеченной (вышедшая в Монако, она осталась неизвестной широкой публике во Франции; коллеги о ней почти не писали, даже притом что она удостоилась награды Академии нравственных и политических наук за 1954 год), — есть все основания надеяться, что здесь и сейчас все будет иначе.