Читать онлайн «Новый Мир ( № 1 2012)». Страница 83

Маслоу предпочитал работать в горизонте ценностей, общих ориентиров. Поэтому он и приобрел такое влияние среди неспециалистов, к которым, собственно, в первую очередь и адресовался, и заложил основы некоторых общекультурных очевидностей, даже — самого словаря эпохи. Представление о «пирамиде Маслоу» — иерархически организованной системе потребностей; о «самоактуализации», особенно творческой, как высшей из них; о «личностном росте» как коренной задаче человека — сегодня имеют даже те, кто не прочитал из самого Маслоу ни строчки. И многие ли, произнося эти слова, вспоминают имя американского психолога? Родись он, с его темпераментом, в эпоху более религиозную, чем доставшийся ему XX век, он, несомненно, был бы религиозным проповедником, а скорее всего — даже и реформатором. Но ХХ век волею судеб стал веком психологии — и Маслоу оказался в числе тех, кто этот век таковым сделал.

Что же предлагал на излете шестидесятых своим читателям великий (без преувеличения: по масштабу влияния он действительно таковым был) шестидесятник?

В этой своей последней книге он, пожалуй, оказался ближе всего к тому типу религиозного проповедника, учителя жизни, властителя дум, мудреца, мифотворца, каким имел все шансы стать при иначе организованном культурном материале. Окончательно отойдя от своей изначальной идеи врожденных детерминант поведения человека и биологической предзаданности его развития и самоактуализации, теперь он заговорил о преодолении биологически заложенного в свете высших бытийных ценностей. Ключевое слово к его поздней концепции человека — уже не достославная самоактуализация, а самопревосхождение. То, что он называет примечательным словом «трансценденция».

Пожалуй, это — Маслоу, прочитанный и продуманный наименее всего (и, кажется, более, чем когда бы то ни было, близкий к горизонту религиозных ценностей, которые он, человек неверующий и светский, сознательно никогда не считал своими). Он спроецировал на «профанную» плоскость, максимально отвязав их от узкоидеологических, прагматических контекстов, идеи, воспитанные веками европейского христианства (недаром слово «трансценденция» заимствовано им из латиноязычного философского инструментария, всегда помнящего свои христианские корни, насквозь проработанного и постоянно направляемого более или менее осознанными христианскими интуициями). В его лексиконе мелькает даже слово «священный»: «Определенный вид трансценденции, — пишет он, — интересный в теоретическом плане, — это трансценденция человеческих пределов, несовершенств, недостатков, человеческой ограниченности. Такая трансценденция достигается в форме переживания совершенства <…> человек может быть чем-то священным, окончательным, Богом, совершенством, сущностью, воплощать в себе Бытие (а не только становление). Это можно выразить как трансценденцию обычной, повседневной человечности в пользу чрезвычайной человечности или, можно сказать, метачеловечности». (Мы, конечно, вспомним здесь и Ницше с его убежденностью в том, что человек — это нечто такое, чему надлежит быть преодоленным.)

То, что поздний Маслоу не оказался в должной мере услышан и прочитан, обусловлено, думаю, в решающей степени тем, что — как раз с его смертью — кончились западные шестидесятые с их жадной восприимчивостью к глобальным проектам и, что сегодня кажется и того наивнее и архаичнее, верой в человека, в его актуальные и потенциальные возможности. Нынче совсем другие контексты.  В какой мере Маслоу с его идеями самопревосхождения будет замечен, понят и востребован? Многого не жду. Но — посмотрим.

Т а т ь я н а  Б у з и н а. Самообожение в европейской культуре. СПб., «Дмитрий Буланин», 2011, 352 стр.

Книга Абрахама Маслоу о «новых рубежах человеческой природы» и исследование московского филолога Татьяны Бузиной оказались на одном столе вроде бы совершенно случайно — предоставив нам очередной повод задуматься о том, насколько верным и точным выявителем глубоких связей способна быть простая случайность. Дело в том, что Бузина, явно независимо от своего американского предшественника (и, кстати, не думая его упоминать), пишет — вы не поверите —  о том же самом. Эти две книги на удивление дополняют друг друга — читать их есть смысл именно вместе: это способно дать неожиданно объемное представление  о предмете. Они даже, я бы сказала, вступают в отчетливый диалог друг с другом.

То есть предмет исследования Бузиной — история идеи преодоления человеческой природы. Для его обозначения она избирает слово «самообожение» — малоупотребительное доселе, но с почтенными, восходящими по меньшей мере к Псевдо-Дионисию Ареопагиту культурными корнями, — имея в виду, что суть этого стремления — «обретение бессмертия и природы божественной», как бы и то и другое ни понимались (а понимались они, как нам будет показано, в разные исторические периоды максимально различно).

Это — та самая идея, вокруг которой Абрахам Маслоу строит последнюю версию собственной концепции человека (считая ее вполне универсальной). Стремление к самопревосхождению Бузина рассматривает как одну из ведущих смыслообразующих линий европейской культурной истории, как один из основных стимулов этой истории и источников формирования европейского типа человека.

И еще более того. Вовлекая в рассмотрение громадные объемы материала от «Гильгамеша», древнегерманского эпоса, русского фольклора — через Платона, неоплатоников и христианские богословские концепции нескольких эпох, через Шекспира и Достоевского — до, с одной стороны, новейшего трансгуманизма, с другой — масскультурных представлений о вампирах и оборотнях, Бузина с основательнейшей въедливостью, тщательно аргументируя каждое утверждение (объем сносок и примеров тут вполне соперничает с объемом основного текста), показывает: это все — одна линия. (То, что единство европейской культуры выстраивается на таком нетривиальном основании, безусловно, стоит отнести к достоинствам работы.) «В европейском героическом миросозерцании» цель каждого индивидуума состоит, утверждает автор, в конечном счете в том, чтобы «превзойти собственную человечность, причем это может быть как санкционированной всем мировым порядком частью его бытия, так и нарушением положенного хода вещей, приводящим к трагическим последствиям».

У Бузиной получается, что «стремление человека выйти за пределы своей собственной природы» — заметно шире и христианской традиции, и европейского культурного круга (тот же «Гильгамеш» был создан все-таки за его пределами). Оно гораздо старше христианства, в котором обрело всего лишь одну из своих версий.  «В этом свете такие тенденции современной культуры, как трансгуманизм, предстают не уникальным феноменом, порожденным современным состоянием естественных и точных наук, но продолжением на новых уровнях и в новых формах того представления о телосе человека, которое зафиксировано еще в первом индоевропейском героическом эпосе III тысячелетия до н. э.». (Не задаться ли тут уже вопросом об устройстве человеческой природы как таковой? — однако на такие обобщения автор не выходит, ибо ставит перед собой не философские, но исключительно историко-культурные задачи.)

К идее «самообожения» (именно с приставкой «само-») исследовательница, разделяющая, по всей вероятности, христианские ценности, относится в конечном счете скептически. Ближе прочих ей христианское представление о нем как о «захвате божественности человеком вопреки Промыслу Божию». Нынешнее обострение озабоченности всяческими преодолениями человеческого, от трансгуманистических проектов до безрелигиозной веры в вампиров и оборотней (тяга человека к выходу «не вверх, в сторону трансценденции, но вниз, в сторону животной природы и даже низшей демонологии»), видится ей симптомом «беспрецедентного кризиса традиционной европейской культуры». И вот тут-то, сам того не зная, с ней вступает в  диалог американский мудрец Маслоу, предложивший свой вариант выхода из теснящих человека границ — именно вперед и вверх, хотя без религиозных импликаций и уж точно без каких бы то ни было суеверий. Пусть-ка такой диалог состоится в головах читателей. Если стремление к самопревосхождению старше христианской религии — отчего бы им не пережить ее и не обрести новые, еще не представимые для нас формы?

П о л  М а й л о. Что день грядущий нам готовил? Летающие автомобили, роботы-повара, отпуск на Луне и другие несбывшиеся чудеса наших дней, предсказанные в прошлом веке. Перевод с английского М. Глобачева. М., «Ломоносовъ», 2011, 312 стр.

А вот и о выходе за пределы: не угодно ли пожить в будущем? Коллекция несбывшегося, собранная американским журналистом Полом Майло, — прекрасный пример того, как даже совершенно поверхностные тексты способны навести на мысли о вещах весьма глубоких.