Читать онлайн «Ужас в музее». Страница 142

Приведенный ниже текст рукописи скопирован с оригинала, любезно предоставленного нам Флойдом Морхаусом, сыном доктора. Несколько пропусков, отмеченных звездочками, сделаны в интересах душевного спокойствия читателей, а все прочие объясняются невразумительностью изложения в отдельных местах, где потрясенный автор, с бешеной скоростью печатавший вслепую, впадал в бессвязность или двусмысленность. В трех местах, где лакуны можно восполнить по контексту, предприняты попытки реконструкции. Об изменении стиля в конце документа лучше и не говорить вовсе. Безусловно, подобную перемену — как в части содержания рукописи, так и в части характера печати — запросто можно объяснить душевным смятением жертвы, столкнувшейся с неким ужасом, перед которым померкли все предыдущие. Умы посмелее вправе строить свои догадки на сей счет.

Итак, вот текст, написанный в проклятом доме человеком, отгороженным глухотой и слепотой от внешнего мира и оставленным на произвол неведомых сил, с какими не доводилось встречаться ни одному слышащему и зрячему. Сей текст, противоречащий всем нашим знаниям о мире, почерпнутым из физики, химии и биологии, любой логический ум сочтет плодом помешательства — помешательства, которое неким симпатическим образом передалось мужчине, успевшему вовремя выбежать из означенного дома. Нижеприведенную рукопись и вправду вполне можно считать бредом сумасшедшего, покуда доктор Арло Морхаус хранит молчание.

Смутные дурные предчувствия, одолевавшие меня последнюю четверть часа, теперь перерастают в отчетливый страх. Прежде всего я твердо уверен, что с Доббсом что-то стряслось. Впервые за все время нашего совместного проживания он не ответил на мой зов. Когда он не откликнулся и на повторный звонок, я решил, что колокольчик вышел из строя, но я колотил кулаками по столу достаточно громко, чтобы разбудить даже подопечного Харона.[103] Поначалу я предположил, что он вышел из дома подышать свежим воздухом, ибо сегодня с утра стоит страшная жара и духота, но Доббс никогда не отлучается надолго, не убедившись предварительно, что мне ничего не понадобится в ближайшее время. Странное явление, произошедшее несколько минут назад, подтверждает мои подозрения, что отсутствие Доббса вызвано не зависящими от него обстоятельствами. Именно это явление побуждает меня излагать свои впечатления и догадки на бумаге в надежде таким образом избавиться от тягостного предчувствия надвигающейся трагедии. Несмотря на все старания, мне никак не удается выбросить из головы легенды, связанные с этим старым домом, — глупые суеверия, которыми упиваются умы неразвитые и о которых я даже не вспомнил бы, находись Доббс рядом.

На протяжении всех лет моей изоляции от внешнего мира Доббс оставался моим шестым чувством. Сейчас, впервые за долгое время моей недееспособности, я ясно сознаю всю меру своей беспомощности. Именно Доббс заменил мне мои незрячие глаза, мои бесполезные уши, мое безгласное горло, мои парализованные ноги. На письменном столе стоит стакан воды. Без Доббса я окажусь в мучительном положении Тантала,[104] когда мне понадобится вновь его наполнить. Гости в нашем доме большая редкость: между болтливыми сельскими жителями и слепоглухонемым паралитиком, неспособным вести с ними разговоры, мало общего, — и, вероятно, пройдет не один день, прежде чем кто-нибудь из соседей заглянет сюда. Я совсем один… компанию мне составляют лишь мои мысли — тревожные мысли, избавлению от которых ни в коей мере не способствуют ощущения, что я испытываю последние несколько минут. И сами ощущения мне не нравятся, ибо из-за них дурацкие деревенские слухи и сплетни постепенно трансформируются в моем сознании в фантастические видения, воздействующие на мои эмоции самым странным и беспримерным образом.

Такое впечатление, будто я начал писать сей текст много часов назад, но в действительности прошло всего несколько минут, ибо я только что заправил в каретку следующий лист бумаги. Привычное машинальное действие — замена отпечатанной страницы на чистую — позволило мне отвлечься от тревожных мыслей, пусть на считаные секунды, и овладеть собой. Возможно, мне удастся отрешиться от ощущения близкой опасности на время, пока я описываю события, уже произошедшие.

Сначала по дому пробежала легкая дрожь вроде той, что сотрясает дешевые многоквартирные дома, когда по мостовой с грохотом проезжает тяжелый грузовик, — но ведь это не хлипкое каркасное строение. Возможно, я просто сверхчувствителен к подобным вещам и позволяю воображению играть со мной шутки, но мне показалось, что источник вибрации находится прямо передо мной — а я сижу лицом к юго-восточному крылу особняка и простирающемуся за ним болоту! Но даже если допустить, что в первый момент имел место обман чувств, то в истинности последующих своих ощущений я нисколько не сомневаюсь. Мне вспомнились моменты, когда земля дрожала у меня под ногами при взрывах тяжелых снарядов и когда на моих глазах яростный тайфун швырял по волнам корабли, как щепки. Дом заходил ходуном, словно нифльхеймские[105] грохоты, просеивающие уголь дуэргаров. Каждая половица под моими ногами тряслась, точно живое существо, претерпевающее невыносимые муки. Печатная машинка подпрыгивала на столе, и мне даже почудилось, будто клавиши испуганно стрекочут сами по себе.

Мгновение спустя все закончилось. В доме снова воцарился покой. Подозрительно глубокий покой! Трудно поверить, что после подобного явления в доме все осталось как прежде. Нет, не как прежде, — я абсолютно уверен: с Доббсом что-то случилось! Именно эта уверенность вкупе с царящим в доме неестественным покоем усугубляет страх, неотвратимо нарастающий в душе. Страх? Да, он самый — хотя я и пытаюсь убедить себя, что мне нечего бояться. Литературные критики и хвалили, и ругали мою поэзию за «пылкость воображения», как они выражались. В данный момент я готов искренне согласиться с теми, кто говорит об «излишней пылкости». Наверняка ничего особенного не произошло, иначе…

Дым! То есть слабый едкий запах, едва уловимый, но явственно различимый для моего обостренного нюха. Настолько слабый, что мне не определить, доносится ли он из какого-то помещения в доме или же втекает в открытое окно смежной комнаты, выходящее на болото. В следующий миг ощущение становится более отчетливым: теперь я уверен, что запах дыма доносится не снаружи. Обрывочные видения прошлого, страшные картины былых дней вереницей проносятся передо мной. Пожар на фабрике… истерические вопли объятых ужасом женщин, окруженных сплошной стеной огня… горящая школа… душераздирающие крики беспомощных детей, оказавшихся в огненной ловушке из-за обрушения лестниц… охваченный пламенем театр… дикое столпотворение обезумевших от паники людей, пробивающихся к выходам… и над всем этим — густые клубы черного, удушливого, губительного дыма, заволакивающие ясное небо. Тяжелые угарные волны накатывают на меня… я каждую секунду ожидаю, что вот-вот языки пламени начнут жадно лизать мои бездвижные, бесполезные ноги… у меня щиплет и жжет глаза… кровь стучит в висках… Я задыхаюсь и кашляю, пытаясь изгнать из легких ядовитые Окипетовы миазмы…[106] такой дым сопутствует лишь чудовищным катастрофам… едкий, смрадный, отравный, насыщенный тошнотворным запахом горелой плоти***