Читать онлайн «Червь времени (Подробности жизни Ярослава Клишторного)». Страница 45

Погода считала необходимыми более яркие декорации - кто-то одним махом содрал старые - мокрые, с потеками и грязью, набросил светлое небо, рассыпал сухую желтую и красную листву, посыпал песочком выемки от луж, вдунул облака, протащил мимо автобуса магазинчики, кинотеатр, аэродром, дома, разгладил светло-песочное здание школы с громадными сверкающими окнами, коричневатыми площадками вокруг, кустами и дорожками, по которым шли дети с красочными горбами ранцев.

ПАЗик остановился на повороте, в проходе между рядами образовался затор - все торопились первыми выбраться на улицу, чтобы не быть последними и, следовательно, дураками. Мимо автобуса шаркал Криницкий - эталонный двоечник школы, обряженный в нечто обвисшее, раздутое от долгой и изматывающей носки. Тяжесть невыученных уроков кренила его к земле и одной рукой ему приходилось придерживаться за сетку забора.

Теперь Славе его было жалко. Какова была жизнь этого человека? И была ли она вообще? Спросить? Вот только не помню его имени. Фамилия осталась, а имя сгинуло. Одни родовые признаки и ничего индивидуального. Взять его за шиворот, прижать к умывальнику и выдохнуть ему в лицо, испуганное и двоечное, "Привет, Криницкий! Уж ты-то точно должен быть рад".

Идея хорошая.

Он шел к выходу из автобуса вслед за Мариной, обдумывая мысль. Ребристый резиновый пол, обтертые сидения, сводчатая крыша, тяжелая дверь, никак не подходящая к школьному автобусу габаритами и упругостью резинового ремня, не дающего ей раскрываться полностью и возвращающего в исходное положение. Слава толкнул дверь, слез и с силой захлопнул.

Что-то ему не понравилось - то ли хлопок, то ли странное молчание возникшее вокруг него. Пока он поворачивался, мысли растерялись, в груди стало горячо от пренеприятнейшей смеси страха и стыда, кто-то попытался уцепиться за него, дипломат неуклюже занесло и он больно ударил по коленям, но это все были мелочи - дрянная рамка к главной картине. Все-таки Вова. Его белое лицо торчало в окне двери, как в телевизоре, и сам он напоминал загримированного, черно-белого и, в общем-то, не страшного вурдалака из сериала про Дракулу. Дракула и женщины, Дракула и мужчины. Это - Дубинин и палец, который он как раз поднял перед собой, собираясь пригрозить Славе. От легкого покачивания последняя фаланга откинулась, как крошечная крышечка кофейника, повисла, оттуда в стекло ударил фонтан крови, а Слава подумал, что такое уже перебор.

Это была самая странная школа из всех, в которых он будет учиться. И самая приятная, хотя бы потому, что в ней не было спортивного зала. Два этажа. Громадные, панорамные окна. Центральный квадрат, составленный из административных кабинетов, туалетов и библиотеки вокруг пустого места - внутреннего дворика, вымощенного крупными плитами, на которых в теплые осенние и весенние деньки было хорошо постоять, сыграть в "три-пятнадцать". Учебные классы размещались в квадратных пристроях по углам, а раздевалки, мастерские, буфет и столовая прятались в полуподвале.

И еще было просторно. А если избегать эвфемизма - пусто. Два первых класса, два вторых, два третьих, разбитых по признаку места жительства - третьему и четвертому городкам досталась буква "А" ("алкоголики"), первому и второму - "Б" ("бандиты"). Остальные классы буквами на обладали. Перед уроками снующая по коридорам, подвалам, лестницам мелкота создавала иллюзию наполненности и даже какой-то тесноты, но к уроку третьему энергия "мальков" иссякала и можно было ходить без опаски на кого-то наступить, а в некоторых зачарованных местах - и просто кого-то встретить.

Физкультурой занимались в спортивном зале, расположенном по местным меркам у черта на куличках - всего-то прошагать парочку улочек (были, были у летчиков такие образования), мимо неких складов, сквозь остатки располагавшегося когда-то здесь леса, теперь оттесненного за черту городка, чтобы попасть на самый настоящий стадион и в большой зал с цивильными раздевалками для мальчиков и девочек, душевой, волейбольной сеткой, баскетбольными щитами, козлом, конем и матами. На втором этаже располагалась парочка борцовских залов с невыветривающимися запахами пыли и пота.

Конечно, пройтись туда и обратно - невелика проблема для местных аборигенов, но для остальных - непредвиденная задержка в пути, придирки физрука и несданные нормы ГТО означали отъехавший на родину автобус и не слишком приятную перспективу убить сорок пять минут, шляясь по тихим коридорам школы или ползая по полкам в библиотеке в поисках книжки "Отзовитесь, марсиане!". Поэтому ан масс физкультура не пользовалась популярностью и редчайшие случаи проведения производственной гимнастики в широченном коридоре полуподвала школы были просто праздниками.

Еще приятными местечками, которые потом довольно долго вспоминал Слава, являлись упомянутая библиотека и, естественно, столовая. Школьная библиотека отличалась либерализмом, свойственным, как показывает история, только богатству, жемчужинами которого были новехонькие томики "Библиотеки для детей", с зачитанными "Тремя мушкетерами", разрозненные экземпляры "рамочки", "Приключения пана Кляксы" и трилогия о Кале и сыщиках. Система тупого копания в каталожных карточках, шершавых и усеянных мурашками, тут же пролезающих под ногти, прогрызающих кожу и начинающих маршировать по всему телу, а так же глуповатая игра "А ну-ка, угадай" ("Стругацкие есть?" - "А что именно?" - "Малыш" - "Нет" - "Сказка о тройке" - "Нет" - "Белый ферзь" - "Нет" - "Ну хоть что-нибудь?" - "Тоже нет") здесь были изничтожены - к полкам открыт свободный доступ, а книги принципиально расставлены не по алфавиту.

Столовая больше походила на ресторан - столики на четверых, висящие на длинных шнурах лампы, по форме напоминающие иллюстрации к теории бифуркаций, кипенные скатерти, строгие стены с фигурной штукатуркой, похожей на поверхность осенней лужи под дождем, вязнущие звуки, а также отсутствие запахов кухни создавали непостижимо интимную для школы обстановку.

Ежась под мелким дождем, складывая на ходу зонтики и сдирая капюшоны, школьники входили под традиционную надпись "Добро пожаловать!" в широкие стеклянные двери, до половины заклеенные совсем уж нетрадиционной агиткой - переделкой из знаменитого плаката с грозным буденовцем в багровых тонах, пристальным взглядом, толстенным указательным пальцем, и сурово вопрошающей надписью: "А ты сделал уроки?". На двоечников это производило неизгладимое впечатление и их приходилось насильно запихивать в школу.

Дальше поток разделялся - учителя поднимались наверх, а все остальные спускались в полуподвал, в раздевалки. Меньше всего приходилось идти старшеклассникам - их клетушки, напоминающие одиночные камеры из американских фильмов, располагались сразу у лестницы длинным рядком до мастерских, дольше всех топали младшеклассники, поворачивая налево, через зал, где иногда бывала физкультура и всегда - беготня на переменах, сквозь большие и тугие двери, где особым шиком считалось проскользнуть через них без рук, воспользовавшись "услугами" впереди идущего, мимо очередной лестницы наверх, попадая в конце концов в предназначенный для них аппендикс.