Читать онлайн «Вариант Бис». Страница 167

Корабли советской эскадры вошли в родные воды, когда соглашение о прекращении огня было уже подписано. Обледеневшие, покрытые, как новогодние елки, вязью искрящих снеговых иголочек, просвечивающих изнутри черным, они выглядели жутковато. Встретивший эскадру "Мурманск"* [Американский легкий крейсер "Милуоки", переданный Советскому Союзу по ленд-лизу в счет будущего раздела Итальянскою флота.] со сворой эсминцев под надзором лидера "Баку" просемафорил длинную речь, поздравляя с успехом. Связь была устойчивой уже несколько дней, и встреченная в океане подводная лодка, высветившая упертым в небо прожектором точку поворота, уже отстучала им свое, но семафор крейсера стал последней точкой, означавшей: "Дома". На мостиках советских кораблей плакали и смеялись серые от недосыпания и напряжения, измученные мужики, с воем обнимавшие друг друга. Не в привычках военных моряков демонстрировать свои чувства, да и вообще это не в мужских привычках, мужчины чувствуют себя неловко даже в кино, в трогательные моменты - но сейчас это не имело уже никакого значения.

Успех... Да, это был действительно военный успех, пусть и не такой яркий, как достигнутый на сверкающих первым снегом полях Германии, но именно он стал той последней каплей, которая перевесила чашу весов в федеральном округе Колумбия с "нет" на "да". Вырвавшаяся из взбесившейся Атлантики русская эскадра, оставившая позади себя обломки и догорающие пятна разлитой по воде нефти, стала фактором, который теперь нужно было учитывать каждый раз, при планировании каждой армейской операции, при проводке каждого конвоя. Лишь недавно наконец-то потонул "Тирпиц", пугало Арктики, и его замена сразу тремя подобными тварями напоминала впечатление, пережитое Геркулесом в начальной фазе общения с Гидрой.

Специалистам все это было ясно. Потопленный авианосец, потопленный старый, никому не нужный крейсер и еще один, британский, близнец "Тринидада", красавец "Уэйкфилд" с частями 106-й дивизии, так и не увидевшей Европу, поврежденные эсминцы и сбитые покрышевскими ребятами самолеты - все это было оплачено кровью и жизнями людей ради того, чтобы война стала слишком страшной, чтобы начинать ее заново.

Они вошли на рейд все вместе, за строем "семерок", и лязг рвущихся из клюзов якорных цепей ознаменовал конец сиюминутного страха для тысяч выглядящих на десяток лет старше своего возраста мужчин, выстроившихся вдоль бортов кораблей, жадно вглядывавшихся в присыпанные белым крыши домов, где жили настоящие, живые люди.

- Тихонечко... Тихонечко... Угол, угол придерживай!

Врач "Кронштадта" шепотом, чтобы не беспокоить лежавшего без сознания привязанным к корабельным носилкам старлея, руководил тройкой офицеров-штурманов, вытягивающих раму носилок через лабиринт коридоров и трапов - наверх, к свету и жизни. Двое здоровенных как быки старшин волокли перед ними своего товарища, такого же, как они, бугая, сцепив руки в плотный "замок" и чертыхаясь, когда артиллерист слишком сдавливал их шеи. Дышать с разведенными руками он не мог, и ему приходилось цепляться за них по очереди.

Это были двое последних. Старшина был не тяжелый - в смысле, по состоянию, - но уходить без лейтенанта отказался, и лишь теперь Ляхин оставил позади пустые койки в замкнутом, пропитанном надеждой и медленным ожиданием смерти лазарете. Был еще Раговской, задержавшийся непонятно зачем в рентгенкабииете, бездумно проглядывая вороха рентгеновских негативов с сияющими контрастными тенями засевших в тканях осколков, с извилистыми границами переломов и трещин, проходящих по черепным костям. Какие-то из выписанных свинцовым карандашом по краю пленки фамилий уже стали полной абстракцией - после того как носившие их люди опустились, зашитые в простыни, в ледяную глубину безграничной водяной пустыни, коротким всплеском обозначив границу между своим пребыванием на земле и, отныне, только в человеческой памяти.

Хирург, всегда мечтавший стать акушером, достал из кармана узкий бумажный пакетик с последней таблеткой тибатина, которую он кому-то не дал, сберегая непонятно на что. "Мы с ними - люди в одной форме. Если не я схватил их осколки, значит, я им должен", - сказал он в опустевший позади коридор. Потом он вышел к свету.

ЭПИЛОГ

...Уже почти шестьдесят лет прошло с тех дней, когда происходили все эти события. Нереальный по любым меркам срок, даже по странным меркам моего возраста. Думал ли я, что доживу вот уже до восьмидесяти одного? Честно говоря, нет. Не то, чтобы меня сильно могли убить, больше, чем кого-либо другого... Нет, конечно. Все, как говорится, под Богом ходили. Но очень многие умерли не от старости, нет. А про многих я и не знаю... Коля Штырь погиб в сорок девятом, ему дали тральщик, и он успел побыть командиром. Эта команда воевала еще лет семь после того, как все закончилось, и зенитчики перестали на переходах вздрагивать от мелькнувшей на горизонте тени. Миша Зубров разбился в шестидесятом на машине, по-глупому, он был уже каперангом. Евгений, которого мы так и не начали называть Женькой, перевелся на Черноморский и остался на "Отважном"... Говорили, что погиб геройски, и мы верили - он всегда был серьезным парнем. И это только с моей БЧ, штурмана.

Иван Москаленко, наш дорогой командир, умер в начале семидесятых, от сердца, среди детей и внуков. Его вдова пережила его лет на пять, и мы каждый год собирались у нее по-старому, вспомнить Ивана и остальных. Потом и она умерла, а Ивановы пацаны выросли и разъехались. Хорошие ребята, Иван мог бы ими гордиться. У меня у самого трое, уже и правнуки растут. Я живу в старой квартире на Малой Посадской, которую все не могу разучиться называть "Братьев Васильевых". В соседях на первом этаже у меня старый еврей в звании кап-два, воевавший на "Октябрине", вся квартира у него в штурвалах, рындах и прочей атрибутике, раз в день я обязательно спускаюсь к нему, и мы треплемся "за жизнь", говорим про детей, внуков, смотрим старые фотографии, обсуждаем, как встречались командами.

Сейчас встреч уже нет, только те собираются, кто остался в Ленинграде. А было здорово все-таки. Чуть не тысяча человек приходила на праздник: с детьми, с внуками, с цветами. Хоть раз в два года приезжали из других городов наши ребята, мужики, потом старики уже. Хлопали по плечам, орали, знакомили детей, пили тут же за старое. На сорокалетие даже банкетный зал сняли в "Неве", по телевизору нас показывали. Нам есть чем гордиться: фактически это наш поход уравнял шансы с их бомбой и дал закончить по-тихому. Хотя он все равно оказался ненужным, как многие великие дела, которые мы совершали в молодости...

Год назад в парикмахерской на Кировском один хмырь начал гнать, как, мол, украинцам половину флота отдали, дармоедам на готовое. Господи, меня как в лицо ударили. Клянусь, в жизни никаких галлюцинаций не было, а тут как живые наши командиры - Москаленко и Осадченко с "Чапаева", и оба на меня смотрят. Как я на него орал! Боже мой! Он что-то пытался сказать, но на меня, наверное, смотреть было жутко, так я слюной брызгал. "Сука! кричу. - Ты, падаль, говно жрать должен наших украинцев, которые дрались, когда ты, шестерка, еще в проекте у родителей не был!" Если бы у меня было чем, я бы его прикончил на месте, ей-богу. Но он, видать, решил, что я его сейчас и голыми руками придушу, такой у меня вид был. Мужик рядом, главное, молодой совсем, лет тридцать, шагнул и у плеча моего встал. "Вали, говорит, - отсюда, говнюк. А то я тебя через окно выкину". Того совсем перекосило, моментом. Боком вылетел, чуть не упал. А меня вдруг жаром обдало, я понял, что этот парень точно из наших, такое можно почувствовать только плечом, в бою.