Читать онлайн «О завтрашнем дне не беспокойтесь». Страница 305

Вместе с ними Людмила попала на прием к самому Министру геологии СССР, который обещал им помочь. В результате звонка Министра геологии своему коллеге Министру здравоохранения, Павлова отправили на медицинское освидетельствование в Институт судебно-медицинской экспертизы имени Сербского. Произошло это ровно через месяц после похорон его отца, на которых он, естественно, не присутствовал. В институте имени Сербского его поместили в четырехместную палату со всеми удобствами и настоящими окнами, хотя и зарешеченными. Его соседями были два чудика, один из которых утверждал, что он — Заратустра, а второй уподоблял себя Ницше, — не в буквальном смысле, конечно, а в значении «второго пришествия», то есть реинкарнации. Заратустра, как положено пророку, вел себя с величайшим достоинством: пять раз в сутки, стоя на подоконнике, истово молился и проповедовал идеи вселенской гармонии, истины, правды и добра.

Ницше, напротив, ерничал, ежеминутно, по делу или просто от скуки, исторгал из себя разные афоризмы и сентенции, впрочем, иногда довольно толково. До обнаружения пророческого дара Заратустра был обыкновенным сельским учителем Вагизом Куралбековым, уроженцем города Душанбе.

После окончания местного университета он попал по распределению в глухое таджикское село, где работал учителем-многостаночником, то есть преподавал сразу несколько предметов, включая русский язык, историю, географию, физику и физкультуру. Ницше до недавнего времени был аспирантом философского факультета Ленинградского государственного университета Евгением Сапрыкиным, и очень обижался, когда его называли не Фридрихом Карловичем, а просто Женей. Оба чудика подозревались в совершении особо тяжкого преступления: убийстве собственных жен на почве ревности, — и изо всех сил старались выглядеть ненормальными. Павлов про себя называл их «синими бородами», и искренне им сочувствовал, зная, что одному грозит 13 лет заключения в колонии строгого режима, а второму — «вышка», то есть высшая мера наказания — расстрел. «Синие бороды» в ответ на его сочувствие тешили его завистью по поводу отсутствия в его паспорте зловещей печати соответствующего акта гражданского состояния. Третий сосед, появившийся в палате на второй день после прибытия Павлова в институт имени Сербского, называл себя Доном Аурелио, и на поверку оказался, не то инопланетянином, не то пришельцем из будущего. По паспорту он числился гражданином СССР Георгием Ивановичем Орловым, — пропавшим в 60-е годы двадцатого столетия собкором газеты «Известия» в Африке и странах Латинской Америки. В институт имени Сербского он попал, как с корабля на бал. Его повязали прямо у трапа самолета, на котором он возвращался из давно просроченной командировки в одной из африканских стран. То ли муха цеце его там укусила, то ли сглазил конголезский колдун, но факт тяжелого психического расстройства не вызывал сомнений ни у кого, включая соседей по палате. Дон Аурелио не выл, не кричал, не бился головой об стену, не выдвигал лженаучных теорий и не проповедовал религиозные истины.

Большее время он низенько-низенько, на расстоянии 10–15 сантиметров, парил над кроватью с отрешенным взглядом и тихо что-то бормотал себе под нос на разных языках. С появлением настоящего сумасшедшего Заратустра и Ницше приуныли и всерьез задумались над изменением клинической картины своих «заболеваний». Они даже к Павлову обращались за советом: «Какой шизофренический образ — тихий или беспокойный — им бы больше подошел?» За непродолжительный период пребывания в специализированном лечебном учреждении закрытого типа в городе Чехове Павлов успел пообщаться с воплощениями (аватарами) многих великих людей: от Наполеона до Элвиса Пресли, — поэтому мог со знанием дела судить о феномене раздвоения личности и различных клинических стадиях буйства подкорки.

— Ребята, может, вам лучше повиниться и отмотать свой срок, чем выходить на волю с клеймом «шизофреника»? — из самых добрых побуждений советовал он своим соседям.

— Ты ничего не понимаешь. Скоро шизофреникам, торчикозникам, дебилам-олигофренам и прочим психически ненормальным инвалидам детства цены не будет, — возразил Ницше, и в ответ на его недоумение пояснил: Сами посудите: в семнадцатом веке этих уродов чмарили и до смерти в инквизиции задрачивали. В восемнадцатом веке к ним прислушиваться стали: Руссо, Элифас Леви и все такое. А в девятнадцатом веке шизовать даже модно стало. Вспомните романтизм.

Как они там шизовали! А в двадцатом веке почти легально стали употреблять ЛСД, псилоцибин, экстази, ту же марихуану. С другой стороны, всякое кино, телевидение, музыка, шоубизнес уже давно в руках шизофреников и психопатов. С третьей стороны, религиозная жизнь тоже под их контроль переходит. С четвертой стороны, все правительства с ними заигрывать стали, вся техника нынче на дебилов рассчитана, и наркотики уже вот-вот разрешат официально. Так что, ребята, выше головы: двадцать первый век — это наше время! Ницше поддержал Заратустра:

— Да исполнится по желанию каждого желаемое, которым по своей воле распоряжается Господь! Когда я женился — верил в чистоту намерений и совместное счастье. Меня поимели, построив на обломках моего хрустального замка выгребную яму. Неожиданно в их разговор вмешался дон Аурелио. Он до этого в течение двух дней в основном спал или невесомо «парил» над койкой, уставившись полузакрытыми глазами в потолок, и практически ни с кем из соседей по палате не общался.

— Друзья! Не надоела вам эта серая и скучная жизнь? — задал он риторический вопрос и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Ну, зачем вы обманываете себя чужими меркантильными мировоззрениями? Кто заставляет вас оценивать цель и смысл вашего эксклюзивного существования на планете Земля, с точки зрения хомяка, объевшегося всем, что можно сожрать? Или — зайца, который постоянно пребывает в страхе и боится собственной тени? Это — все равно, что смотреть на мир одной из 8 миллионов картин сознания какого-нибудь паука, у которого турбосеточное зрение — ничего ведь на самом деле не увидишь; всю жизнь в качестве бонуса впереди маячит желто-зеленое пятно высококалорийной мясной мухи. Хи-хи… Если позволите, я научу вас изменять способ восприятия мира и осознавать иную реальность.

— Вы еще скажите, что есть вселенский разум. В него я, конечно, верю. Но он, сцуко, паразит. Находит людей и цепляется к ним, из-за чего они становятся гениями. Взамен, естественно, они без остатка отдают ему свой мозг и волю. А выше вселенского разума — бесконечность, ей вообще — все до устрицы! — в духе скептицизма отреагировал на слова Дона Аурелио Ницше.