Читать онлайн «Вторжение». Страница 86

– А личная жизнь? – допытывался Гимель.

– Он примерный семьянин.

Банкиры невесело усмехнулись. Тщедушный человечек, лихорадочно сверкая глазами, подался вперед и пролепетал:

– Значит, нет никакой возможности его остановить?

– Законными средствами – нет, герр Райхенбах.

Костлявые руки банкира вцепились в столешницу красного дерева.

– Маурер! Вы должны изыскать способ! От этого зависит благоденствие нашей страны. Надо остановить или хотя бы оттянуть демонстрацию. Основной упор делайте на Макгрегора! Вы меня поняли?

– Не совсем, герр Райхенбах…

– Он безумец, он угрожает частной собственности – одному из основных человеческих прав! То, что вы нам показали… я имею в виду шпионскую технику… это кошмар а-ля Джордж Оруэлл… катастрофа для любого здравомыслящего человека. Вы говорите, Макгрегор стремится к миру?.. Так вот, более страшной угрозы цивилизации человечество еще не знало. Вы только вникните: эти психи станут всюду совать свой нос – в коммерцию, политику, даже в частную жизнь!

Маурер обвел глазами присутствующих. Остальные члены совета директоров согласно закивали.

– Сделайте же что-нибудь! – послышался трагический шепот Райхенбаха. – Вы просто обязаны что-нибудь придумать.

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА

Мой первый год в Хановере оказался нелегким. Открытие магазина – дело довольно хлопотное, особенно когда занимаешься им, по существу, один. Начиная с января девяносто первого я только и разъезжал по распродажам да оптовикам, пока не забил свой склад букинистическими изданиями фантастики, которые должны были стать основой моего ассортимента. Впрочем, были у меня и новые книги – не только художественная литература, но и публицистика (по ней тогда многие с ума сходили). И вот весной я открыл двери «Красноречивых страниц» для покупателей и одновременно стал рассылать каталоги с бланк-заказами. Дени и его Группа изо всех сил пытались помочь мне. Даже направляли ко мне в лавку своих студентов, применяя легкое преподавательское принуждение.

Племянник постоянно уговаривал меня принять участие в том или ином эксперименте, но я отказывался. Его лаборатория кишмя кишела молодыми энтузиастами, всей душой преданными развитию метапсихологии; а я не разделял их энтузиазма и чувствовал себя каким-то выжившим из ума ретроградом. Я уже не говорю о самой Группе… Если не считать практичной, ненавязчивой Салли Дойл и ее мужа, в прошлом фермера, а теперь физика-теоретика Гордона Макалистера, покорившего меня весьма своеобразным чувством юмора, сотрудники лаборатории как-то не вызывали желания сойтись с ними поближе. Фанатично преданные Дени и новой науке, они воспринимали мое отступничество с юношеским максимализмом и нетерпимостью. И Даламбер, и Лозье, и Трамбле, и таинственный целитель Туквила Барнс, и властная Колетта Рой, супруга Даламбера, и жизнерадостный принудитель Эрик Бутен, каждый на свой лад силился для общего и моего личного блага загнать меня в умственные тиски и отвратить от ереси. Но никому не удавалось обуздать старого упрямого канюка.

– Нет, благодарю, – неизменно отвечал я, ничуть не боясь обидеть их в лучших чувствах.

Я твердо решил: не потерплю никаких дрессировок с целью повысить коэффициент оперантности и даже свои метафункции анализировать не дам (я, кажется, уже упоминал, что психологи теперь подразделяли экстрасенсорику на Принуждение, Психокинез, Творчество и целительство, впоследствии расширившиеся до Коррекции).

Может быть, потом как-нибудь, без зазрения совести лгал я.

Рекламная шумиха вокруг книги Дени наконец-то улеглась. Журналисты, к моему вящему облегчению, переключились на новые сенсации – полет на Марс, эпидемию чумы в Африке, непрекращающиеся террористические акции на Ближнем Востоке. Загадочные исследования моего племянника стали, что называется, «вчерашним днем», до тех пор, пока в конце сентября не последовала Эдинбургская демонстрация, подобная взрыву бомбы.

Дени узнал о ней загодя. Еще весной Макгрегор попытался заручиться поддержкой Дартмутской и Стэндфордской групп. Правда, мой племянник дал ему от ворот поворот и уговаривал либо отложить мероприятие, либо сделать его закрытым, пригласив лишь команду независимых представителей ООН. Дени поделился со мною своей тревогой, чем привел меня в ужас. Ведь публичная манифестация Макгрегора неминуемо повлечет за собой разоблачение других метапсихологов – в первую очередь Дени и его приспешников. А значит, и моя строгая конспирация будет нарушена.

Макгрегор не скрыл от Дени причин, вынудивших его пойти ва-банк, для меня же они в то время остались тайной. Единственно я понял, что какие-то чрезвычайные события заставляют мировое сообщество парапсихологов сократить подготовительный период, который должен был привести к тотальной огласке.

Не помню, чтобы я когда-нибудь так злился на Дени. Мы жестоко поспорили, что стало первым серьезным шагом на пути взаимного отчуждения. И зачем только я притащился в этот проклятый Хановер! Изначальные мотивы для переезда – страх перед возможными действиями Виктора – вмиг показались лишенными всяких оснований. Я виделся с Виктором на Рождество и Пасху, во время семейных сборищ, и он вел себя вполне корректно. Я вдруг осознал, что истинная опасность, как это ни парадоксально, исходит не от Виктора, а от Дени. Меня заманили в ловушку! Я угрохал все деньги на лавку, и теперь поворачивать вспять уже поздно.

Понимая, что из Хановера мне уже не выбраться, я, насколько возможно, избегал общества Дени и других оперантов, притворяясь, что моя жизнь целиком посвящена работе. Лавку я не закрывал до полуночи, каждый день пачками писал письма в коллекторы, предлагая свой товар и выискивая раритеты. Таким образом, я завязал необходимые контакты, привлек к себе внимание и почти забыл о том, что я не просто букинист, а умственный извращенец. Дудки, друзья-метапсихологи! Я торгую книгами, никого не трогаю, а если вас интересует оккультизм – милости прошу в мою лавку, подберем вам соответствующие названия…

И быть может, мне удалось бы обрести душевное спокойствие, если бы не Дон.

С наступлением осени тревога моя все усиливалась, и я стал плохо спать. Просыпался среди ночи, обливаясь холодным потом, но припомнить содержание своих кошмаров никак не мог. Октябрь окрасил золотом и багрянцем окрестные холмы, яркие петунии в палисадниках увяли с первым дыханием морозов. Лежа на кровати в промежуточном состоянии между сном и явью, я вновь и вновь ощущал терзания покойного брата. Дон рассчитывал, что смерть избавит его от меня… и ошибся.