Читать онлайн «Зубы дракона». Страница 29

Арестантам удалось бежать. Они оказались на чужбине, без средств существования, рискуя ежеминутно попасть в руки преследователей, хотя Турция кишела белоэмигрантами и, на первый взгляд, в пестрой толпе спрягаться было не трудно.

Где-то в ночлежке Калинников схватил сыпной тиф, долго сопротивлялся болезни, но тридцатого декабря потерял сознание прямо на улице и пришел в себя уже в большом сарае, полном стонов, смрада и паразитов.

Турки боролись с эпидемией весьма своеобразно. Каждого больного, не пытаясь даже установить диагноз, считали тифозным и немедленно сплавляли в изолятор, который походил скорее на морг, чем на больницу.

Тот, кто попадал туда здоровым, как правило, обязательно заболевал. Больные почти с такой же закономерностью умирали. А мертвые валялись рядом с полумертвыми до тех пор, пока кто-нибудь из выздоравливающих не вытаскивал трупы в огороженный колючей проволокой двор на растерзание хищным птицам.

Михаил Калинников выжил наперекор "турецкой медицине". Тиф для него стал не страшен; а так как деваться было некуда, он, едва поднявшись на ноги, начал наводить порядок в карантине.

Имея очень слабое представление о медицине, кочегар тем не менее повел себя, как опытный врач. Прежде всего он разыскал среди выздоравливающих медиков и с их помощью устроил изолятор, в изоляторе "рассортировал" больных по болезням и создал "похоронную команду". Смелый и настойчивый, он добился от турков разрешения проводить все необходимые дезинфекционные мероприятия, сумел добыть кое-какие медикаменты и в бараке смертников организовал настоящую больницу.

Турки начали поддерживать его: как-никак, этот русский избавлял их от лишних хлопот, а требовал немногого. Больные называли Калинникова "профессором". Он не возражал, понимая, что в медицине подчас играют роль не только профессиональные знания, а умение своевременно поддержать дух больного, его веру в выздоровление. Со своими "коллегами" Калинников обращался с уверенным превосходством, не вникая в ненужные разговоры, а это, как известно, нередко воспринимается за признак большого ума. Да и времени для научных бесед не хватало: приходилось бороться за жизнь больных, и теперь многочисленный персонал "больницы" делал все, что мог.

Густая черная борода и касторовый сюртук, снятый с какого-то умершего, делали двадцатипятилетнего кочегара, во-первых, вдвое старше, а кроме того придавали ему даже известную импозантность. Турки охотно наделили его званием "главного доктора" и правами на более или менее самостоятельные действия.

Однажды в изолятор привезли нового больного. Вопреки заведенному порядку, больной категорически отказался снять свою одежду и пожелал видеть главного врача. Калинникову пришлось пойти.

- Вот он, господин профессор! - указал санитар на седого старика в одежде, которая когда-то, очевидно, была алегантной, но теперь поражала своей ветхостью.

Больной лежал навзничь; его лицо пылало жаром, с уст срывалось хриплое дыхание. Услышав голос санитара, он вздрогнул и, стараясь подняться, прошептал:

- Господин профессор… Прошу… У меня совсем не тиф. Это - сердце, только сердце…

- Успокойтесь, мой дорогой! - движением, которое каждый назвал бы профессиональным, Калинников взял старика за руку, нащупывая пульс.

Старик, пожалуй, и в самом деле имел больное сердце - оно билось так, что даже мнимому профессору стало страшно. Но не оставалось сомнений и в том, что здесь налицо был сыпной тиф: грудь уже покрылась характерной сыпью.

- У вас тиф, мой дорогой… - печально сказал Калинников.

- Тиф? - вскрикнул старик. - Господин профессор, я не имею права умирать!.. Вы - русский, да?.. Мне очень, очень нужно видеть своих родственников…

Калинников развел руками.

- Нельзя? - упавшим голосом спросил больной. - Я академик Федоровский, может, слышали?

Кочегар Калинников об академике имел приблизительно такое же представление, как о марсианах. Но должность обязывала его утвердительно кивнуть головой:

- Это имя знает весь мир, господин академик!

- Нет, нет, я только скромный биолог. Но… Я буду чрезвычайно благодарен вам, если вы какими-нибудь образом вызовете сюда моего зятя. Его зовут Иван Андреевич Сатиапал. Не удивляйтесь, что у него такая странная фамилия. Это - очень хороший человек, приват-доцент Петербургского университета. Я сейчас вам дам его адрес. Они не знают, что я здесь. Меня схватили на улице… Да, да, совершенно неожиданно… Мне очень нужно его видеть… Весь мир голодает… постоянно голодает… А грубых кормов - сколько угодно! Белки!.. Видите вон там шевелится белковая молекула?! Вы думаете, это молекула белка мяса свиньи?.. Ни в коем случае! Для ее создания использовали крапиву!.. Ха-ха-ха - крапиву!

Санитар подошел к больному и накрыл его одеялом.

- Бредит. Вряд ли выживет.

- Несите его в мою комнату. Вызовите доктора Бортникова.

Даже он, кочегар, понимал, что перед ним лежит не обыкновенный больной, - не из тех, которые готовы падать на колени перед любой швалью, лишь бы удрать от ненавистной власти рабочих и крестьян.

Академик!.. Биолог!..

Михаил Каллинников не изучал биологии. Его учеба юридически оборвалась в тот день, когда он, подросток, пошел работать на табачную фабрику "Стамболи", а оттуда - на "Императрицу Марию". Но Михаил читал и "Капитал" и брошюры Ленина, а соседи по камере в Екатеринославской окружной тюрьме раскрыли молодому кочегару глаза на белый свет.

Калинников почувствовал необъяснимую симпатию к этому старику.

"Весь мир голодает!..", "Белки из крапивы"… Он бредит, но кто поручится, что не об этом мечтал академик всю жизнь?.. Правда, он сбежал из России… Но разве Калинников не видел таких, которые в отчаянии рвали на себе волосы, когда, охваченные всеобщей паникой, оказывались на палубе парохода, навсегда отходившего от родных берегов?

Он, Калинников, не будет сидеть здесь, в Турции. Сюртук и борода-до поры, до времени. А потом сбросит их прочь и подастся на родину - хоть вплавь. И если академик Федоровский выживет, он тоже должен вернуться в Россию. Молодой республике будут нужны академики!

А Федоровскому становилось все хуже и хуже. Консилиум установил, что надежд на спасение нет.

Собственно, тиф протекал в легкой форме. Но у академика было больное сердце, неспособное выдержать чрезмерное напряжение. Старик это знал и готовился к быстрому концу.

Он уже не говорил о чудесных белках, не упрашивал Калинникова устроить встречу с родными, а смотрел жалобным взглядом и молча шевелил запекшимися губами.

- Господин Федоровский,- сказал Калинников.- Напишите все, что вы хотите передать зятю. Возможно, я найду способ переслать записку.