Читать онлайн «Как спасти свою жизнь». Страница 43

Я никогда не занималась любовью со своими студентами — это было против моих правил. Но если я и чувствовала какую-то ущербность, так только из-за того, что никогда не прикасалась к влажному, с чуть-чуть несвежим запахом женскому влагалищу. Мое воображение волновало еще и то, что в другом теле я как бы видела собственное зеркальное отражение и это было не вселенское столкновение женщины с мужчиной, а ритмичное, нежное, безопасное убаюкивание женщины женщиной. Безопасность — вот чего я искала. Мужчины несут смерть, женщина — чувство безопасности.

В то утро Розанна безошибочно поняла, что именно нужно мне. Она шестым чувством уловила мою незащищенность. Ведь целый год, пока она добивалась моего расположения, она жадно изучала меня — через стол, за которым располагался семинар (обеденный стол в моей квартире), — обмирая от желания, сгорая от любви. У меня она не вызывала ничего, кроме любопытства: мальчишеская стрижка, длинное, вытянутое тело, одежда в стиле Мика Джаггера, дорогие украшения и запах мускуса, неотъемлемый от нее. Но мне был не нужен никто, я замкнулась в своем умирающем браке, я потеряла надежду на перемены, я с цинизмом относилась к любви, свободе, разводу. Розанне нелегко было пробиться через этот цинизм, чтобы я, наконец, услыхала ее.

«Корниш» подъезжает, как сказочная колесница, склоняется в поклоне Валериан, и мы отбываем — в легком облачке мускуса и выхлопных газов. За обедом мы обсуждаем мужчин, ревность, брак, вспоминаем родных, говорим о поэзии, Блумебери и марках вин. И в конце концов выпиваем две бутылки «Мутон-Кадета», столь любимого Розанной. Точнее, выпивает она, я только немножко помогаю. Она в этом смысле — как бездонная бочка. Тем временем я выплескиваю на нее историю совершенного Беннетом предательства — в который раз! — а она берет меня за руку, и я чувствую себя успокоенной и беззащитной, ощущаю ее заботу обо мне, ее понимание, и пью вино.

А после обеда — шофер уже ждет — мы отправляемся к ней, в ее холостяцкую квартиру. Как все легко и просто, когда тебя ожидает шофер! Ни о чем не нужно заботиться, ничего не нужно решать, вообще ничего в жизни не нужно!

Потом — еще немного вина, спокойной беседы и музыки в стиле рок, сменяющейся Коул Портер. Розанна настороже, она ждет; ее лицо не выражает ничего, кроме понимания и спокойствия. Я вновь дитя, прибежавшее к матери с разбитой коленкой. И вдруг я осознаю, что все переживания из-за Беннета не стоят этой разбитой коленки, все обиды на него — не более чем небольшая царапина на гладкой поверхности моей жизни.

Розанна идет в ванную и возвращается оттуда в запахнутом халатике, неся с собой усилившийся запах мускуса. Когда она садится на диван рядом со мной, халатик распахивается, и я вижу ее маленькие, острые груди. Мне хочется дотронуться до них, и она, словно прочитав мои мысли, берет мою руку и подносит к своей груди. Сосок сморщенный и неровный, но кожа на груди холеная, гладкая, прохладная. Розанна гладит меня по голове, по щеке, слегка приподнимает мне голову, чтобы я могла ее поцеловать. Мне кажется, что я целую свое отражение в зеркале, и я нежно приникаю губами к ее мягким губам, может быть, немного тонковатым и прохладным, но безопасным.

Рядом со мной — женщина, которая начинает письма обращением «Душенька» и подписывает их: «С нежностью, твоя…» И любовью она занимается столь же трепетно, словно это урок, полученный ею все в том же частном пансионе. Неужели же сердце колотится и желание сжигает меня оттого, что я нарушаю табу? Или я в Розанну влюблена? Трудно сказать. Мой муж — фрейдист-психоаналитик, который резко осуждает бисексуалов, и это придает всей истории особую пикантность. Если он узнает, он меня убьет. Беннет никогда не любил целовать меня там, а Розанне это нравится. И вот я лежу, то вдруг начиная напряженно размышлять, то стараясь не думать ни о чем, отключиться, то откладывая вынесение себе окончательного приговора, то судя по всей строгости, то пытаясь оправдаться, то понимая, что в этом никакой необходимости нет… Противоречивые чувства как бы разом наваливаются на меня, а она тем временем нежно покусывает мой клитор своими безупречными ровными зубками, тонким пальчиком поглаживая влагалище. Другой рукой она трогает мне соски, и на ее безымянном пальце поблескивает перстень-печатка с фамильным гербом. Браунсвилль приветствует Лейкшор-драйв! Западный уголок Центрального парка — Бикман-плейс!

Я закрываю глаза и стараюсь отрешиться от всего, кроме этого возбуждения, легкого головокружения от выпитого вина и приливов восторга, кругами расходящегося по моему телу, но, как всегда, к восторгу примешиваются посторонние чувства. Розанна задевает тайные струны моей еврейской души: я отдаюсь накопленным еще в доисторические времена капиталам. Этот тонкий пальчик, нежно ласкающий меня, принадлежит той, чьих предков доставил когда-то «Мэйфлауэр» к американским берегам. Эти прохладные губы, целующие мое еврейское естество, — губы англо-саксонского Среднего Запада, сделавшего Америку великой; губы, которые познали всю сладость жизни в этой стране, а сами остались тонкими, — губы, исторгающие стон. Но нет, этот стон издала я. Это я рыдала, всхлипывала и вздыхала от восторга. Губы еврейского барда Америки воспевали страсти Америки англо-саксонской, протестантской! То, что Сэм Голдвин сделал в кинематографе, Сол Беллоу — в литературе, я делала теперь в постели с Розанной (так, по крайней мере, мне казалось тогда).

Это удовольствие не могло сравниться ни с чем! Она была от меня без ума, и к тому же оказалась специалистом в этом деле. О, она была настоящим мастером! И все было так изысканно. Даже не столь сексуально, сколь утонченно. В этом сезоне была в большой моде Вита Саквилль-Уэст, и Розанна хотела стать современной Витой. Казалось даже, что вот сейчас, после прикосновения ко мне, ей поднесут серебряную чашу для ополаскивания рук — с плавающими в ней розовыми лепестками. И накрахмаленную ирландскую салфетку. А после этого — какой-нибудь фантастический десерт.

Но потом-то я должна сделать то же самое для нее! Или, по крайней мере, мне казалось, что я должна. Это, конечно, было сложнее. Если бы я была каким-нибудь древним эпическим поэтом (или хотя бы псевдоэпическим поэтом восемнадцатого века) и могла призвать на помощь всех современных муз — Виту, Вирджинию, Гертруду, Алису, Сидони-Габриэлу, Мисси, или даже более близких нам Кейт, Робин и Джилл), — прежде чем начать это нелегкое дело! Да поможет мне Бог, я собираюсь поведать о своих первых впечатлениях в этом роде и, рискуя навлечь на себя гнев моих сестер, скажу: Любезный Читатель, это очень противно!