Читать онлайн «Пастыри. Четвертый поход». Страница 59

…В небольшой круглой пещерке царил полумрак. Сергей не сразу заметил источник тусклого зеленоватого света и, только приглядевшись, понял, что свечение исходит от большой, грубой иглы, воткнутой в кусок желтоватой кожи, лежащей на сером плоском камне.

Рядом сидел, по-детски обняв острые колени костлявыми руками, совершенно голый, безволосый человек с грубым, лошадиным лицом. Тонкие синеватые губы плотно сжаты, глаза, лишенные даже намека на ресницы, закрыты.

«Бр-р-р… Вот она, значит, какая, нежить…» — подумал Рыков и сделал несколько осторожных шагов вперед.

— Э-э-э… Уважаемый! Слышите, господин… Тьфу ты… — сколько Сергей ни взывал к неподвижному, словно статуя, человеку, тот никак не реагировал на его слова.

— Эй, слышь, мужик! — не выдержал Рыков. — Па-а-адьем, мать твою!! Время дорого!

С отчетливым костяным хрустом сидящий, не открывая глаз, повернул голову и сморщил рот в жутковатой ухмылке.

— Ага, ожил! — обрадовался Сергей. — Ну давай, чего я тут сделать дол…

Он осекся и непроизвольно отступил на шаг назад, прижавшись спиной к холодной стене пещеры. Рыков видел в своей жизни много страшного, но такое… Костлявый разлепил тонкие губы, и между ними появился человеческий глаз. Окинув пещерку быстрым взглядом, он уставился на Сергея и внимательно оглядел его с ног до головы.

Но дальше случилось и вовсе ужасное: правый глаз хозяина пещеры открылся, и Рыков увидел мелкие, острые зубы. Мелькнул красный острый язык, облизнувший веки, а потом пещеру наполнил свистящий шепот:

— Приш-ш-шел… Как з-ш-звать-велич-ч-чать?

— Рыков, Сергей Павлович, — еле сдерживая спазмы в горле, просипел Сергей и нашел в себе силы выдавить: — А вас?…

Правый глаз резиново прищурился, что, видимо, означало улыбку. В разговор вступил левый, обладавший злым звонким тенорком:

— А нас Одноглазым прозывают! — и добавил, мелко захехекав: — Про Лиха Одноглазого слыхал? Так вот это мы и есть, хе-хе!..

— Ну, будем знакомы, что ли… — Рыков неуверенно протянул костлявому руку. Одноглазый встал, оказавшись неожиданно высоким, с противным хрустом потянулся и пожал ладонь Сергея сильными, холодными пальцами.

Пупырчатая желтая кожа, непропорционально длинные руки с кривыми черными то ли ногтями, то ли когтями, морщинистый живот… Чем-то Одноглазый неуловимо напоминал древнего ящера, реликта давно ушедшей эпохи динозавров.

Сергей несколько раз сглотнул, пытаясь избавиться от вставшего в горле тугого комка, откашлялся:

— Ну это… Давай, вводи в курс дела…

— Бери Иглу… — прошипел правый глаз Лиха, а левый пролаял злобным мопсом: — Выдерни ее и уколи палец! До крови!

Нагнувшись, Рыков поднял лоскут кожи с воткнутой в него Иглой. О том, чья это кожа, думать не хотелось категорически.

Зеленоватое свечение усилилось. Трехгранная, с треугольной проушиной Игла неприятно жгла пальцы. Сергей на мгновение замешкался, вертя в руках непонятный атрибут неизвестно чьей власти.

— Шам же говорил — время дорого! — вполне человеческим голосом напомнил Рыкову правый глаз Лиха. Рот хозяина круглой пещеры внимательно наблюдал за человеком, прищурив узкие губы.

— Да-да, сейчас… — прошептал Сергей, с усилием выдернул Иглу, набрал полные легкие сухого затхлого воздуха и уколол указательный палец светящимся острием…

…Все вокруг тотчас же погрузилось во мрак. Затем где-то вдали замелькали огненные сполохи. Они близились, разгоняя тьму и заливая все окрест мятущимся багровым светом пожарища.

Вот пламя охватило все вокруг, окончательно пожрав тьму, и обрушилось на Рыкова испепеляющим смерчем. Он закричал от боли, забился, но могучий огненный ураган уже подхватил его и понес сквозь пространство и время яркой мятущийся искрой.

В яростном огненном вихре проносились перед Сергеем жуткие и непонятные видения.

Его опьянял восторг битвы, когда толпы бородатых людей в мохнатых шапках, оглушительно воя, мчали хрипящих коней и под высверки кривых сабель валились наземь порубленные стрельцы в алых кафтанах…

Его томили сомнения, когда пьяные станичники за косы выволакивали из боярских теремов одуревших от ужаса жен и дочерей царских воевод и окольничих и тут же, на расстеленных шкурах заваливали молодок, а старух сразу топили в Волге…

Его охватывал ужас, когда, вздувая жилы на бычьей потной шее, страшно орал проклятия вслед бегущим казакам, выпучив глаза, чернобородый атаман. Но казаки все равно бежали, сигали с крутого городского рва во тьму, а с северной стороны, из дыма симбирских пожарищ, мчалась по их души под вой ядер и свист мушкетных пуль конница князя Боротянского…

Его скручивало отвращение, когда он видел громоздящиеся груды изувеченных людских тел — запрокинутые невидящие глаза, черные провалы распяленных в немом крике ртов, обметанных пузырящейся застывшей кровью, скрюченные пальцы, растерзанные, вывернутые животы. А вокруг — колья, виселицы, плахи, костры…

Его душила мутная злоба, когда под малиновый перезвон, плывущий над Москвой, кат воздевал в синее небо блестящий топор и дикий, нечеловеческий крик заживо четвертуемого Разина тонул в ликующем реве толпы…

— Ты видел… — голос Одноглазого вернул Сергея в реальность, — это был первый поход. Он взял Иглу, но штав Губивцем, не шумел шовладать с шобой… Если бы шразу пошел за Наперстком, все шлучилошь бы иначе.

Рыков облизнул губы, заставил себя посмотреть Лиху прямо в его единственный глаз и спросил:

— А был и второй поход?

— Да. Шейчаш ты поймешь… — Одноглазый не успел договорить, а Сергея вновь скрутило, и новые видения нахлынули на него удушливой обморочной волной…

Он по колено тонул в сыпучем сером снегу, с трудом поспевая за шагающим впереди по бескрайней заволжской степи космачом в длинном тулупе, и холодные звезды насмешливо смотрели на двух беглых, пробиравшихся к Яицкому городку.

Он по пояс высовывался из бойницы, выцеливая из старой фузеи в наступающей баталии офицера, и только взрыв бомбы, ударившей в трех саженях от него, помешал задуманному.

Он по локти в крови, яростно рубился с драгунами генерала Голицына, а вокруг, закусив черными зубами кожаные нагайки, насмерть бились со «слугами шайтана» башкирцы Салавата Юлаева.

Он по шею в холодной волжской воде брел вдоль низкого речного берега, оглядываясь на царя-атамана и верных казаков, тех, кому удалось вырваться из Царицынской резни. Оглядывался — и не знал, что среди них уже созрел заговор…

Он с головой погрузился в вечную тьму после того, как палач вырвал ему глаза, и только слышал, как шумел народ на Болотной площади, когда черные кони подтащили к эшафоту железную клетку, в которой гремел цепями плененный Пугачев.