Читать онлайн «Бэламнийская трилогия». Страница 254

Эскаргот побежал еще прежде, чем подумал о том, что надо бежать. Но на бегу он сумел немного собраться с мыслями и осознать, что он держал в руке амулет правды, когда Лета говорила. Она говорила правду. «Возможно, – подумал он, – амулет не действует на ведьм. Но почему, собственно, не действует? И почему гном столь явно испугался, когда Эскаргот хотел вытащить камень из мешочка в ту ночь на лугу? Возможно, амулет отчасти терял свою силу на открытом воздухе. Но он же подействовал – разве нет? – на капитана Перри и его людей в тот день, когда они проводили взглядом свои сокровища, идущие ко дну». Эскаргот перешел на шаг. Что-то ну никак не укладывалось у него в голове. Почему-то он ни на мгновение не мог поверить, что Лета порочна по природе своей. Она преследовала какую-то цель, вернее, кто-то преследовал какую-то цель вместе с ней. Но памятная сцена в таверне Стоувера и последующий разговор на улице – они явно не были подстроены. Зачем ей было вступать в перепалку со Стоувером, если она ведьма? Если она могла столь умело скрывать свою ведьминскую сущность на протяжении долгого времени, то почему вдруг потом выдала себя с головой? Нет, здесь концы с концами никак не сходились. Эскаргот остановился, еще пару раз рассек воздух своей палкой, а потом повернулся и посмотрел на деревню.

В полумиле от него горели огни Дикой Лощины. Из труб клубами валил дым, словно в домах готовили ужин, и ветер доносил бренчание пианино, похоже, доносившееся из открытых дверей трактира. Эскаргот стоял на дороге целую минуту, с бешено колотящимся сердцем, а потом решительно двинулся обратно к деревне.

Глухое безмолвие дня сменилось неестественно громким шумом вечера. Вроде бы над деревней разносились самые обычные и привычные звуки – но только вот хлопанье ставен, приветственные возгласы, скрип тележных колес и несмазанных дверных петель, бренчание расстроенного пианино в трактире и шорох ветвей на ветру звучали несколько странно. Все звуки слышались на удивление ясно и отчетливо, и Эскаргот сразу мог точно определить природу каждого. Вот ржание невидимой лошади, вот хруст гравия под ногами незримого прохожего. Он невольно вспомнил далекие дни, когда Бизл ставил спектакль в ратуше и он, Эскаргот, в угоду жене взялся сопровождать сие театральное действо шумовыми эффектами – сначала ударять по листу кровельного железа, изображая раскат грома, потом выстукивать на доске барабанную дробь дождевых капель. Эти разрозненные звуки не походили на шум настоящей грозы, но являлись своего рода попыткой одурачить публику, готовую поверить в реальность происходящего на сцене. Шумы, сейчас раздававшиеся вокруг, странным образом напоминали звуковое сопровождение спектакля, словно были вовсе не настоящими звуками, а порождениями колдовских чар, возникавшими поочередно, одно за другим, и не сливавшимися в один нестройный многоголосый гул, как бывает в действительности.

Эскаргот бочком пробирался по улице, то и дело опасливо оглядываясь назад и настороженно всматриваясь вперед. В одном окне он увидел семью, собравшуюся за накрытым столом, и из освещенного окна так явственно потянуло запахом жареного мяса и так отчетливо послышался счастливый смех, словно в нем не было стекла. В другом окне Эскаргот увидел гостиную с горящим камином и бессчетными полками книг за стеклянными дверцами книжного шкафа. Он видел затылок мужчины, удобно расположившегося с толстым томом в руках в мягком кресле, рядом с которым стояла на столике полупустая кружка пива. Из другого домика – белоснежного, со сдвоенными окнами – доносились веселые крики го меньшей мере дюжины кутил. Эскаргот видел, как они оживленно ходят взад-вперед по столовой зале, наливая в бокалы горячий пунш из деревянной чаши.

Из всех окон лился серебристый свет, подобный лунному и непохожий на мягкое желтое сияние газовых ламп и свечей, хотя Эскаргот внезапно осознал, что его воспоминания об уютных, хорошо освещенных домах потускнели, побледнели, словно он должен был совершить долгое путешествие по коридорам памяти, чтобы вызвать в воображении хотя бы мимолетный образ такого дома. Собственный дом виделся Эскарготу словно в тумане, сгустившемся в накрытом тенью уголке сознания, и он никак не мог навести на картину резкость, сколько ни щурился.

Однако он постарался. Там была кухня, где возле квадратного окна в эркере стоял стол, сколоченный из промасленных сосновых досок, и диванчик, обитый… чем же?.. колеей?.. или твидом? Кожей. Надо просто вспомнить, как выглядит обивка. Эскаргот крепко зажмурил глаза и напрягся. Он вдруг почувствовал крайнюю необходимость вспомнить. Темная кожа грубой выделки. Он самолично обил диванчик куском кожи, вырезанным из коровьей шкуры, которую купил у одного дубильщика в Монмоте. Он оставил на нем тавро – круг с изображением луны, – хотя кожа вокруг него растянулась и истончилась. Да, точно. Теперь он видел кухонный диванчик, маячивший в самой глубине памяти, подобный единственному предмету обстановки в совершенно пустом доме. В нем чудилось что-то странное, в этом диванчике у окна. Внезапно Эскаргот увидел его совершенно отчетливо, словно снял очки с запотевшими стеклами. Кожаная обивка, покрытая плесенью и пятнами, была сшита из маленьких лоскутков – из шкурок летучих мышей с головами, как куртка короля гоблинов.

Эскаргот потряс головой и бессильно привалился спиной к стволу дерева. Он поморгал, прогоняя видение. Неожиданно в воображении у него нарисовался король гоблинов, восседающий на диванчике и обгладывающий кость. Потом ужасное лицо, возникшее перед его мысленным взором, растаяло в ночной темноте. Эскаргот вдруг понял, что не помнит толком, стояла ли кухонная плита напротив кладовой и хранились ли буханки хлеба в выдвижном ящике буфета или в хлебнице. Похоже, и там, и там. Он смутно помнил запах выдвижного ящика, на дне которого всегда валялись крошки, и аромат свежих буханок, купленных утром у пекаря. Но он не помнил, как все это выглядит, а равно не помнил, как выглядит собрание сочинений Смитерса, выстроенное в ряд на книжной полке, или коллекция трубок из сорока шести экземпляров. Наверное, теперь их курит Стоувер.

Он подумал о маленькой Энни, но ее лицо расплывалось в тумане, как и все остальное, и на какой-то миг Эскарготу показалось, что он задохнется от напряжения в отчаянной попытке воскресить в памяти образ дочери. На мгновение он увидел малышку – она улыбалась, играла уголком своего одеяльца и смотрела на него ясным взором, не видящим в нем никаких слабостей и недостатков. Потом она исчезла, словно унесенная незримой рукой, и Эскаргот остался стоять на залитой призрачным светом улице, снова прислушиваясь к разрозненным ночным звукам, за которыми он различал пронзительный писк летучих мышей, такой слабый и далекий, что почти уже нереальный; приглушенный расстоянием звон, похожий на удары медных гонгов в руках веселящихся гоблинов; и размеренные вздохи ветра высоко в небе, очень уж похожие на ровное дыхание спящей земли.